Онлайн чтение книги Старшеклассница Хару стала проституткой в другом мире JK Haru is a Sex Worker in Another World
3 - 12 Секрет Лупочки

Ночь после дождя. Первые посетители идут неохотно. Похолодает ещё – стоит приготовить горячие закуски. Попрошу оркестр подобрать спокойные, тихие мелодии. Певицу, наверное, нужно угостить горячим чаем. И как только я успела это обдумать, меня сзади внезапно толкнула, словно сорвавшийся с привязи козлёнок, маленькая девочка и чуть не отправила прямиком в иной мир.

– А-а?!

– Лупочка! – уткнувшись мордашкой в мою пятую точку, щурит большие круглые глазки и улыбается наша принцесса.

– Эй, Аки! Я ведь говорила тебе, нельзя бегать в зале. Опять наткнёшься на стол, упадёшь и будешь плакать.

– И-хи-хи.

– Я тебя серьёзно ругаю, ты это понимаешь?

– Прости-и…

Выражение её лица так быстро меняется. Она прекрасна, когда смеётся, и мила, когда грустит. Эта лёгкая театральность в мимике – точь-в-точь как у её мамы. И мои губы сами собой расплываются в улыбке.

– Хорошо, Аки. А теперь вернёмся к работе, ладно?

– Да!

– Какое у тебя сегодня задание?

– Я поменяю воду у цветочков!

Опустившись на корточки, чтобы встретиться взглядом с Аки, я поправила её аккуратно собранную чёлку, ласково потрогала щёчку и прошептала:

– У нас всё получится.

Аки рассмеялась: «Ухи-и!» – её личико было таким мягким и маленьким, что я не удержалась и обняла её.

­– Лупочка! Я вообще-то работать собралась.

– Ну, ещё чуть-чуть, хорошо?

– Я, между прочим, занята.

Я обожаю её запах. И голосок, и пухлые щёчки, и этот рыжий, словно апельсин, цвет волос.

– Кья-а…

И даже эти объятия в ответ – такими маленькими ручками – стали пристанью для моего сердца. Ты так часто приходила и обнимала меня вот так. Когда я плакала или после ссоры, когда мы мирились.

Но сама ты… так и не узнала того тепла. Тебя никогда не обнимала мать.

Странная выходит история. Говорят, Хару прилетела в наш мир из другого – на «взбесившемся грузовике». И, похоже… она всё-таки смогла вернуться назад. Но мне, которая называла себя её лучшей подругой, она так и не сказала об этом ни слова.

– Хорошо, давай приступим к работе.

– Рассчитывай на меня!

– А ты рассчитывай на меня!

При этом с каждым днём Аки всё больше и больше напоминает мне Хару. И понемногу заполняет собой ту дыру, что была в моём сердце.

Стукнувшись кулачками – моим большим и её маленьким, мы отправляется, наконец, по своим делам.

Мысль о том, чтобы привлекать Аки к работе в борделе – даже по пустякам, – вызывает во мне отвращение. Но для других девушек это было бы верхом несправедливости: какая-то найдёныш, взятая с улицы, и вдруг – доступ к выручке? Они справедливо сочли бы это откровенным кумовством. Но пока я руковожу этим местом – она не будет здесь работать. Пока я для неё как мать – я не допущу её до этого ремесла. Вот только настоящего пристанища я для неё так и не создала.

Сейчас все траты на Аки лежат на Киёри. Но сама она всё ещё связана с церковью, а значит, не может оформить удочерение официально. Говорят, подобные правила теперь не столь жёстки, но они по-прежнему существуют.

Конечно, я не отдам её в церковный приют, и о приёмных семьях не может быть и речи. Вот и выходит: в быту за ней ухаживаю я, средства находит Киёри, Чиба играет в папочку, а когда меня нет поблизости, за ней присматривает в своей лавке старина Сумо.

Так, среди нас, она и встретила свои пять лет.

– Аки, с цветочным горшком не бегают.

– Угу.

Радует хоть то, что она в принципе послушная. Но иногда мне становится не по себе. Потому что Хару, та самая девочка, за своей улыбкой тоже скрывала целую бездну тайн и горестей.

– Аки, ты уже всё сделала?

– Да!

Скоро открывать заведение. Значит, Аки уже не может тут находиться. Придётся ей дожидаться меня дома.

– Забирайся под одеяло и жди. Можешь даже заснуть, но только с улицы не выходи, ладно?

Мы сняли домик рядом с работой ещё позапрошлым летом. Разумеется, ради Аки. Хоть Киёри и предлагала оплатить всю аренду, я взяла с неё лишь половину. После всего, что произошло, мне не хочется копить новые долги перед ней. Так будет проще – чтобы потом не запутаться.

Меж нами пролегли целые миры: моя повседневность, убеждения Киёри… и Аки, что оказалась между двух огней. Вот почему я ступаю так бережно.

– А можно…

Девочка смотрит на меня исподлобья, нервно переплетая пальчики.

– Я могу подождать наверху? Обещаю, буду тихо сидеть у Кидзухи, я совсем не помешаю.

Я отчитываю её одним лишь строгим взглядом.

– Нет. У сестрички Кидзухи тоже работа.

И вот ведь что интересно: Кидзуха, которая в своё время терпеть не могла Аки, когда та была младенцем, – постоянно ныла: «Заткни это мелкое чудовище, она мне надоела своим воем», – теперь к ней просто прилипла.

Она, вечная первая по доходам, законно избегает всей черновой работы – и до открытия, и после, в таверне. Как первая жрица любви, она лишь ждёт клиентов на втором этаже, властвуя над остальными. Для девушек она – предмет зависти, но из-за этого же и стоит особняком. Аки стала для неё идеальной игрушкой. Иногда и не поймёшь, кто из них ребёнок – когда Аки уходит, Кидзуха ноет и дуется, как малое дитя.

– А вот и нет! Кидзуха сказала, что без меня ей будет так одиноко, что она умрёт. И что мы должны быть вместе даже по ночам!

– Как раз поэтому и нельзя. Если сестричка Кидзуха будет всё время с тобой играть, то превратится в лентяйку.

Порой Кидзуха говорит: «Всё, я бросаю эту работу!», но натура у неё переменчивая – любой порыв остывает, тут же сменяясь вспышкой гнева. В этой девушке, дочерью самой мамочки и обречённой на ремесло куртизанки с пелёнок, были стороны, недоступные чужому пониманию. Возможно, мы и сами отчасти ответственны за такой её нрав. Тем, что позволяем вить из себя верёвки.

Я бы не хотела втягивать в эту игру Аки.

– Сестричка Кидзуха на самом деле очень ответственная, так что пусть лучше сосредоточится на работе.

– Да. Лентяйничать не годится.

– А Аки у нас трудяжка, правда?

– Угу!

Она сияет во всю ширь улыбкой. Правда, мы все от неё без ума. Но тревога всё равно не отпускает. Правильно ли я её воспитываю? Как же часто меня гложут сомнения.

 

– Я совсем не разбираюсь в вопросах воспитания, но, думаю, сейчас Аки счастливее всего именно рядом с вами, госпожа Лупе.

Он поставил на стойку кружку с ячменным чаем и прямо, с искренним видом, посмотрел на меня.

Вот я и поплакалась малышу Покимазу. Сегодня он зашёл в бар позже обычного, с усталым лицом. Может, много работы у Киёри? И всё же он заходит исправно, садится на своё место у стойки и, словно дожидаясь кого-то, кто не вернётся, сидит до закрытия, не притрагиваясь к алкоголю.

Хоть изредка отводил бы он кого-нибудь из новеньких на второй этаж, но сердце его, кажется, навеки отдано одной.

О, Хару, опасная ты женщина!

– Нашёл что сказать? Может, решил меня пожалеть?

– Нет-нет! Не пожалеть... Я совершенно серьёзно. Я переживаю за Аки…

Однако даже искренность его немного тяжеловесна. И видя его таким, я не могу не волноваться. Мне хочется поскорее показать ему, как взрослые ищут забвения и утешения, но, говорят, многие девушки осудят такой поступок, да и Киёри будет вне себя от бешенства.

Неужели это звучит как обещание когда-нибудь соблазнить его? На всякий случай козырь в рукаве не помешает.

Только я замышляю нечто недоброе, как он, по своему обыкновению, влезает в разговор.

– Не, мамочка, ты не поняла. Детёнышей, говорят, полезно слегка запустить – сами вырастут. Я вот так и вырос. Даже не помню, о чём с предками в последний раз болтал.

И загадка, как этот самый Чиба вообще может вписываться в разговоры о воспитании. Его красные волосы и сегодня прилизаны в горшок, будто гелем. Прыщей поубавилось, но физиономия по-прежнему ребячливая.

Он стал покрепче, чем прежде, это да. Но в целом – всё тот же, Чиба всегда тут как тут. Случайный кавалер для выхода в свет, завсегдатай для выпивки, друг без интима на протяжении многих лет. Порывы, конечно, бывали, но так ни к чему и не привели – всё благополучно заглохло. В том, что Аки не от него, я ему вбивала в голову бог знает сколько раз, пока наконец не дошло. Но поскольку других претендентов дать ей фамилию попросту не было, ребёнок Хару вырос под именем Чибы. Вот он теперь и воображает себя чем-то вроде отца – и лезет со своими комментариями.

– Да у Аки и так предков куча, хватит с неё. Я бы на её месте конкретно запарился. Бывают дни, когда тупо хочешь отдохнуть ото всех, а мы с Кидзухой постоянно тут с ней сюсюкаемся – естественно, ей клево не будет. Я прав, мам?

– Так ты уже уходишь что ли?

Я налила ему добавки.

– А что не так? – Чиба надул губки.

– Да расслабься ты, дружбан… – и Пикимазу, как часть ежевечернего ритуала, затянул своё: мол, надо бы как-нибудь рвануть с Кидзухой на озеро, только вдвоём…

Вот такая она, обычная жизнь в «Ноктюрне Голубой кошечки».

Так, меняясь и взрослея понемногу, но храня неизменным то, что должно было остаться нетронутым, мы и обрели нашу нынешнюю жизнь. Я теперь официальная хозяйка этого заведения и более не разделяю ложе с гостями. Прежний глава гильдии передал бразды правления сыну, и с ним оказалось куда проще найти общий язык. Теперь «Ноктюрн Голубой кошечки» считается лучшим заведением в округе, и клиентов у нас прибавилось. Киёри съехалась с Сумо и с головой ушла в какую-то деятельность – то ли движение за освобождение женщин, то ли борьбу за равные условия труда.

У меня от этих её странных идей порой дёргается глаз, и у нас случаются небольшие стычки.

За чашкой чая, в болтовне об Аки, мы – самые обычные подруги. Но во всём ином будто встали по разные стороны баррикады. И мы воюем – под жёстким уговором «не трогать святое друг для друга».

Она хочет, чтобы как можно меньше женщин торговало своим телом. Киёри – умница, она столько всего изучила… Мир, наверное, на её стороне. А я и в школе не училась, и голова моя, как говорит Хару, не варит. Мне с ней не тягаться. Но я верю в своё дело. И готова за него постоять. Нам, думается, не сойтись в этом никогда. Уверена, Киёри думает так же.

Иногда ловлю себя на мысли, что, будь здесь Хару, он, возможно, сумела бы как-то нас помирить.

– Вас, госпожа Лупе, беспокоит, правильно ли растить Аки в таком заведении, не так ли?

Покимаз – последователь Киёри. Я и без слов понимаю, что он заходит к нам в надежде однажды увести отсюда Хару. Понимаю я и то, почему он так серьёзно слушает рассказы об Аки.

– Если вы сомневаетесь, давайте подумаем вместе. Я верю, что, если поискать, можно найти иной путь, по которому и Аки, и вы, госпожа Лупе, сможете идти, полностью его принимая. Разумеется, я не стану ничего вам навязывать.

Такие мальчики, наверное, скоро будут попадаться всё чаще. Ласковые, вдумчивые, не тычущие пальцем – мол, баба, значит, шлюха. Это, видимо, тот новый мужчина и новое общество, о котором мечтает Киёри. Что ж, это здорово. Будущее, глядишь, и правда настанет.

Ага, два раза. Насчёт «иных путей» – да я их на каждый случай жизни знаю. Клиентов, которые несут такую же околесицу, хоть отбавляй. Только цель у них одна – затащить меня в постель. Вся их «доброта» сводится к тому, чтобы взять за ручку неопытную дурочку и повести по жизни. А наша задача – эту дурочку из себя строить.

– Спасибо, милый. Может, и правда стоит на тебя когда-нибудь положиться?

– Конечно! Только скажите – и я всё для вас сделаю!

– Эй, Поки! Чтобы к моей мамочке клеиться – тебе ещё ого-го сколько расти надо! Лет десять, наверное.

– Да что вы! Я об этом даже не думал!

Я, не прерывая уборки, поднимаю взгляд на гостей, ловлю их взгляд и улыбаюсь.

– Жаль, а я уж было обрадовалась, что у меня появился такой молодой поклонник.

– Нет, клянусь, это совсем не то…

– Ну, Мазу, я тебе это ещё припомню.

Моё место - здесь, в «Ноктюрне Голубой кошечки». Навсегда. Мой долг – упрямо беречь это заведение, что вынянчило меня, что бы там ни творилось в мире за его стенами.

Но к Аки всё это не имеет ни малейшего отношения, вот мой камень преткновения. Киёри уже наготове с целым ворохом решений.

Опять слышится тихая мелодия дождя. В такие ночи, когда, казалось бы, отшумевший ливень возвращается, как незваный гость, – я уже догадываюсь, кто придёт. У входа, кажется, промелькнула непоседливая тень Хару. Я ставлю фужер на стойку, сбрасываю фартук и провожу рукой по волосам.

– Я отойду ненадолго в зал.

И, обращаясь к девушке на кухне, делаю заказ:

– Принеси к моему столику бутылку малинового вина.

– Слушаюсь, мама.

Едва я оторвалась от стойки, в проёме двери чётко обозначился высокий силуэт. Этот человек приходил вместе с дождём – с тех самых пор, как здесь появилась Хару. От него исходила такая «зловещая» аура, что невольно хотелось отступить; стоило ему приблизиться – и по телу пробегала холодная дрожь, навевая дурные предчувствия.

И всё же Хару его очень ценила. Она называла его своим «человеком дождя».

Он вечно являлся, вымокший до нитки, но с какого-то времени начал носить шляпу с широкими полями. Он бережно поправлял её у груди и широким шагом направлялся к своему столику.

– Добро пожаловать.

Не удостаивая ни меня и никого другого взглядом, он меланхолично занимал своё место. Теперь ему даже не нужно было заказывать вино, потому что я давно научилась предугадывать это желание. Я принимала из рук девушки поднос с его любимым малиновым ликёром, ставила на стол и ждала, пока он что-нибудь скажет.

– Садись, - наконец, услышала я.

Положив на стол сумму, вполне достаточную для того, чтобы занять хозяйку заведения, он понизил свой и без того тихий голос.

– Прошу прощения.

Я же привыкла к его «пугающей ауре». Привыкла и к глазам – ястребиным, которые являлись миру, когда он медленно отводил со лба прядь волос.

Но я твёрдо усвоила одно: с ним нельзя расслабляться. Он не поднимается с девушками наверх. Я и сама пыталась его завлечь, но быстро отступила. Плотские утехи – не его цель. Да и выпивка, кажется, не доставляет ему особой радости. Конечно, случай редкий, но в бордель приходят с самыми разными запросами. А наша, девичья, работа – верить, что в этих стенах есть всё для души, и что выбор гостя – закон.

Я сбросила напряжение с плеч и расплылась в улыбке.

– Видите цветы в вазе? Это наша девочка поменяла воду.

Я перевела взгляд на вазу. Он не произнёс ни слова, даже не дрогнул. Его губы были твёрды и неподвижны, как камень, а взгляд, будто высеченный из той же породы, оставался незыблемым.

– Она у нас – ребёнок-ураган, с ней непросто, но она очень старается помочь. Даже подавляет своё желание поиграть.

И вот, наконец, его взгляд дрогнул, коснувшись вазы. Сменить воду для цветов… Помочь в делах заведения… Похоже, в его уме эти два обстоятельства наконец сплелись в единую нить.

Это существо – сама дикая природа. Поразительно чуждое обществу, предпочитающее взгляд слову – почти зверь. Вероятно, его стихия – одиночество. Он не знает, что такое собеседник. Вот почему потребовалось так много времени. Чтобы он сел именно здесь. Чтобы выучил моё лицо и имя. Хару, конечно, чтобы расколоть этого каменного молчуна, наверняка обрушивала на него настоящий ливень из слов. Я же избрала иной путь – ожидание. Осторожное, с затаённым дыханием, чтобы не спугнуть и не упустить.

Так, чтобы не мешать, даже находясь рядом. Чтобы мое присутствие не раздражало. Чтобы в моём отсутствии он чувствовал пустоту. Пусть я и женщина, годная лишь на то, чтобы быть продажной, – но если есть что-то под силу продажной женщине, я сделаю это. Сейчас он приходит в это заведение, чтобы встретиться со мной. Когда он садится напротив, в этом не остаётся сомнений.

– Она любит играть?

Наклонившись и делая вид, что вопрос его не особо интересует, он подносит бокал к губам.

– Да. Должно быть, пошла вся в мать.

Я отвечаю с ласковой улыбкой. Хару исчезла, оставив мне на попечение целый ворох тайн. И я не прощу её за это, пока она лично не явится сюда и как следует не извинится.

Но для женщины моего ремесла умение хранить и добывать секреты – вопрос первостепенной важности; язык – такой же рабочий инструмент. Это я учила её, что нельзя болтать без умолку. Да и я сама виновата – не сумела её разговорить.

Настоящая куртизанка должна была заставить говорить. Работа продажной женщины – обнажать человека до самой сути. Никогда не перестану себя в этом корить. В следующий раз, как встретимся, я сдеру с Хару все покровы, до последнего.

– Где же она сейчас, интересно, и что поделывает?

– Не знаю.

И теперь этот секрет принадлежит только мне. Один-единственный, никому неведомый.
Годами я вытягивала по словечку из этих ледяных, сомкнутых уст и наконец добралась до сути.
Этот человек – отец Аки.

Его зовут Беге.