Едва я выбежала из заведения, как у самого порога меня встретила стена чужих спин. Пьяный голос рвал тишину бранью, зеваки вторили ему смехом – так свора псов травит загнанного зверя. Привычно-шумная улица блестела от дождя, словно умащенная слезами. Сырой воздух лип к коже, и город, казалось, дрожал от злости, продрогнув до костей.

Что-то приключилось. Сердце бухало где-то в горле, но разглядеть причину суеты из-за спин я не могла.

– Лупе?

Чужая ладонь легла на плечо – и я очнулась, расплескав по горлу застывший крик. Я обернулась так резко, что Покимаз, а это был он, отшатнулся. Он поспешно убрал руку, словно коснулся раскалённого камня.

– Простите. Я заметил, как вы метнулись от двери, и испугался.

– Нет, всё в порядке. Просто…

Я тянулась, вставала на носки, подпрыгивала – но людское море оставалось безбрежным. А он всё стоял за спиной, пока я билась о чужие спины, как о скалы.

– Что там? – его голос был тих.

– Не вижу. Не вижу, но…

Желание узнать жгло изнутри, как лихорадка.

– Хотите посмотреть?

И прежде чем я успела кивнуть, его рука легла мне на спину, притягивая к надёжному теплу. Другая рука – широкая, сильная – просто сдвинула толпу в сторону, будто раздвигая штору.

– Разрешите! Прочь с дороги!

Зычный голос Покимаза прорубил людской гомон, как топор – сухую ветку. Широкие плечи раздвинули толпу, а меня он прижал к себе так, что я уткнулась носом в его грудь, спрятанная от чужих взглядов и толчков.

– Я сказал – дайте пройти! Лупе, с вами всё хорошо?

Постой. Дай дух перевести. Вне заведения я обычная женщина. Самая простая. Та, чьё сердце пускается в пляс, когда её вот так, без спросу, заслоняют собой от целого мира.

А он всё вёл меня сквозь человеческое море, пока мы не достигли его дна. Там, на холодных камнях, сидела девушка. Почти ребёнок. Одежда её была нездешнего покроя, а лицо тронуто красками, каких я прежде не видала.

Но она была совсем не той, кого я ждала. Не той, кого надеялась увидеть в центре толпы. Силы оставили меня. Я выдохнула – и вместе с дыханием ушло напряжение, оставив после себя пустоту. Девушка продолжала шуметь, и мне было совестно за это, но в груди поселилась глухая досада. Разочарование.

– Ч-что это?! Что за место?! Здесь одни фрики!

Дрожащий палец тыкал в нас: в меня, в Покимаза, в зевак, среди которых стояли искатели приключений и те, кто сведущ в магии.

«Чудики»… Если мы здесь чужие, может, ей стоит взглянуть на себя? Может, стоит спросить, почему мы собрались здесь, и посмотреть на собственный наряд?

Волосы её – длинные, чёрные – были стянуты в две пряди и свисали по бокам головы, точно змеи, затаившиеся перед броском. Но дело даже не в волосах. Висок и затылок её были выбриты наголо, до самой кожи – так, что голову можно было разглядеть, как яйцо. Не девичья причёска. А глаза подведены красным, будто она хотела казаться охмелевшей или безумной. Чёрная ткань закрывала рот и нос – лица не увидать. Зато уши обвешаны побрякушками, и пальцы унизаны кольцами, ещё с них свисают какие-то подвески, звенящие при каждом движении.

Может, она ворожея? Или та, что водится с нечистью? Юбка на ней – короткая, как у работниц нашего заведения. Она всё сидела на земле, обессиленная, и мокрая ткань облепила бёдра так плотно, что я угадывала очертания тела. Ещё немного и ткань покажет то, что должна скрывать.

Я краем глаза увидела, как Покимаз отвернулся – ему стало неловко.

Ноги у неё тонкие. Руки ещё тоньше, того гляди переломятся.  Та, кто росла на объедках, это видно за версту. В наших трущобах таких – пруд пруди. Толпа вокруг смотрела на неё и видела то же, что и я.

– Чё за треш… Слышь, это чё, развод? Прикол такой, да? Я чё, реально… ну это… в другом мире? Это ж Сибуя? Да? А чё тогда тут каждый день Хэллоуин, что ли?

Девчонка тряслась в своём дурацком платье, а зевакам было смешно. Ухмылялись в усы.

– Эй, мелюзга! Ты с каких краёв к нам залетела?

– Ай!

Пьяный окрик подбросил её, как игрушку. Девчонка дёрнулась – точь-в-точь заяц, на которого наступили в темноте. Зевакам понравилось. Кольцо вокруг неё сжималось, люди напирали, желая разглядеть диковинку поближе.

– Простите, что с ней стряслось? – Покимаз вежливо обратился к мужчине рядом.

– А пёс её знает, – тот сплюнул на мостовую. – Вылетела из того проулка, будто черти под зад пихнули. Очухалась – и давай кудахтать.

Он покрутил пальцем у виска и заржал.

Покимаз лишь вздохнул – и этот выдох был тяжелее любого приговора. Лицо его омрачилось, будто тень от тучи набежала на чистый луг. Я поняла его без слов. Он, верно, подумал то же, что и все эти люди, обступившие нас кольцом: ещё одна несчастная, каких в нашем городе тьма тьмущая, ещё одна голодная девочка с тонкими руками и пустыми глазами.

Но Беге не стал бы лгать. Если он сказал, что эта девчонка из иного мира, значит, так оно и есть.

Значит, она упала. Провалилась сквозь дыру в небесах, или прошла сквозь трещину между мирами, и приземлилась на наши мокрые камни, на эту грязную мостовую, под насмешливые взгляды пьяниц и зевак.

Только это не Хару. Имя, что я шептала по ночам, вглядываясь в темноту, – оно не для неё. Лицо, которое я искала в каждой прохожей, – не её лицо.

Я стояла и не знала, что мне делать. Куда идти. Зачем.

В этот миг сзади на меня налетел кто-то грузный, тяжёлый, как нагруженная телега, и я едва устояла на ногах, мотнувшись вперёд.

– Пошла прочь, – рявкнули мне в затылок.

Тут же, словно по беззвучному знаку, из тени выступили другие – такие же, как он, с лицами, высеченными из грубого камня, с глазами, в которых не отражалось ничего, кроме голода. Они набросились на девчонку, вцепились в её волосы, в руки, в ноги – жадно, цепко, точно псы, дорвавшиеся до брошенной кости.

– Ай! Вы чё, охренели?! Руки убрали! Отпусти, козёл!

И поволокли. Поволокли прочь, как мешок с тряпьём, по мокрой мостовой, в сторону тёмных подворотен.

Ах, вот оно что. Значит, уже пришли. Или, быть может, всё это время стояли здесь, в толпе, и ждали, прикидываясь простыми зеваками? Смотрели, облизывались, прикидывали, есть ли у неё хозяин, есть ли тот, кто вступится.

Убедились, что нет. Никто не окликнет, не бросится следом. Никто не спросит.

Чистая работа. Отработанная до скрипа, как нож, который точили годами. Сразу видно – рука организации. Той самой, что дружит с главой нашей гильдии и выпивает с ним по вечерам, пока на улицах тают девчонки вроде неё. Те, кто не прибился к Гильдии, кто вышел на угол без защиты, – их участь всегда одинакова. Продадут. Или оставят себе – пока не сожрут по кускам, не торопясь.

Они растворились в темноте – и толпа, поняв, что представление окончено, стала расходиться. Кто-то зевнул, кто-то хмыкнул, кто-то обронил: «Ну, бывает». Никто не обернулся.

Поначалу, помню, жалость подкатывала к горлу, хотелось бежать следом, кричать, звать на помощь. Потом привыкла. А потом я поняла: на каждом углу найдётся девчонка, которая только и ждёт, чтобы её забрали. Которая сидит на холодных камнях и смотрит в темноту, надеясь, что тьма протянет ей руку. И тогда во мне что-то умерло. Я перестала понимать, что должна чувствовать. Здесь простое правило: те, кто ничей, – долго не живут. Не выживают. Тают, как утренний туман, стоит только солнцу подняться над крышами. Если выбирать между ледяной мостовой и тёплой постелью – даже с чудовищем в ней, – любая выберет постель. Это здешний закон. Здешняя правда.

Но лучше ли это? Лучше ли этот сырой, злой город, эти люди с пустыми глазами, эти руки, что хватают без спросу и тащат за волосы по грязи, – лучше ли всё это, чем тот мир, из которого она сюда провалилась?

Я не знаю. Холод внутри меня молчит.

Хару... Хару из тех, кто улыбается даже в кромешной тьме. Она бы и сейчас улыбалась.  А эта кричала в зверином ужасе.

– Чё за нах?! Отпустите! Вы куда прёте, придурки?!

Земля под её ногтями. Она царапала камни, впивалась в них, как утопающий впивается в соломинку, а волосы – длинные, в два хвоста, – натянулись до предела. Ещё чуть-чуть – и вырвут с корнем.

Она была такой маленькой. Такой тонкой. И билась в их лапах, точно бездомная кошка, которую тащат топить, – отчаянно, но безнадёжно.

– Не-е-ет! Отпусти-и-ите! Мне больно-о! Кояма-а-а! Помоги-и-и!

Этот крик полоснул меня по нутру острее ножа. Я не заметила, как вцепилась в руку Покимазу. Пальцы свело судорогой, будто я сама пыталась за кого-то удержаться.

– По-стойте! – голос Покимаза прозвучал слишком громко в этой сырой тишине. – Что вы с ней собираетесь делать? Отпустите её!

И тут же, в один миг, моё сердце провалилось куда-то в живот. Из-за меня он это сделал. Покимаз шагнул вперёд, раздвигая плечами холодный воздух, и на лице его не было страха – только та самая глупая, мальчишеская решимость, которая убивает быстрее любого оружия.

Глупый! Безумный! Разве ты не видишь, кто перед нами?!

Та девочка... да, мне раздирало сердце от её крика, от её сломанных ногтей, от её беспомощности. Но если ты встанешь у них на пути, они не пощадят. Они не умеют жалеть. Они раздавят тебя. Как жука. Как муху, что села не на ту стену.

– А? – один из них обернулся. Не торопясь, без злости, без ненависти. Просто так, как оборачивается волк на тявкающую шавку. – Ты это нам?

В глазах его не было ни гнева, ни даже любопытства. Только пустота, та самая, что бывает у людей, для которых убить – всё равно что выдохнуть. Они не злились, не повышали голос, просто смотрели на нас сверху вниз – спокойно, равнодушно, как смотрят мясники на скотину, которая ещё не поняла, что уже мертва. Если он не замолчит – они заставят его замолчать. Другим способом.

Я знала это. Я видела это. И от этого знания кровь в жилах превращалась в лёд.

Я видела, как дрожат колени Покимаза. Мелко, противно, как у провинившегося щенка, которого вот-вот ткнут носом в лужу. Я шагнула вперёд. Натянула на лицо улыбку – ту самую, что сотни раз помогала мне уладить дела с самыми скользкими типами в нашем городе. Я ещё не знала, что скажу, но рот уже открылся, чтобы начать торг...

И в этот миг чья-то рука сомкнулась у меня на затылке. Пальцы – жёсткие, как корни старого дерева, – сжали шею, и я оторвалась от земли. Без усилия. Без предупреждения. Просто – и мир качнулся под ногами.

– Не лезь.

Голос прозвучал надо мной глухо, как удар колокола под водой. И в следующее мгновение меня бережно, почти невесомо, поставили обратно на мостовую.

Чёрный плащ Беге взметнулся передо мной, закрывая небо. А потом... потом он просто пошёл.

Тот самый, что только что смотрел на нас с ледяным презрением, вдруг покатился по земле, сбитый с ног одним небрежным движением. А Беге шагал вперёд – спокойно, ровно, как шагал к своему столику в заведении, не глядя ни на кого, не замечая чужих взглядов. И там, куда падала его тень, мужчины разлетались в стороны. Они крутились в воздухе, как тряпичные куклы, и падали в грязь, не в силах понять, что произошло.

И от этого зрелища сердце моё забилось часто-часто. Но совсем не так, как минуту назад от страха. Иначе. Теплее. Горячее.

Покимаз заставил меня вцепиться ему в руку от страха за его жизнь. А Беге... Беге заставил моё сердце биться где-то в горле от восторга. От того дикого, первобытного чувства, когда видишь силу, которой не нужно ничего доказывать.

– И-и-и!

Она вскрикнула тонко, по-мышиному, когда он опустился перед ней на колени. Беге замер. Медленно, не торопясь, он осмотрел её с головы до пят – так, как осматривают незнакомого зверя, случайно забредшего на чужую территорию. Сначала макушка, потом лицо, потом шея, плечи, руки... Короткий вдох. Ноздри его дрогнули, втягивая воздух. Он принюхивался к ней, как пёс к незнакомому следу.

– Вы чё?! – пискнула девчонка, дёрнувшись, но он уже взял её за запястье.

Поднёс к лицу. И – я не поверила глазам – припал носом к её ладони, втягивая запах глубоко, жадно, почти непристойно. Она вспыхнула. Щёки её налились алым – таким ярким, что видно было даже в сумраке. А Беге всё нюхал. Медленно. Тщательно. Будто читал по её коже невидимые письмена.

– Пахнет той женщиной, – наконец выдохнул он.

И отпустил. Отстранился. Прищурился, глядя куда-то сквозь неё, сквозь толпу, сквозь ночь.

– Эта женщина держала тебя за руку, – голос Беге прозвучал ровно, будто он сообщал погоду на завтра.

Девчонка захлопала глазами. Раз, другой, третий – как сова, которую вытащили на свет. А потом медленно, словно во сне, склонила голову набок.

– Вы про Кояму? – выдохнула она едва слышно.

Я не помнила, как оказалась рядом с ней. Кажется, Покимаз попытался меня удержать, но я оттолкнула его руку, не глядя, – и рухнула на колени прямо в ледяную жижу, вплотную к этой перепачканной, перепуганной девочке. Голос мой дрожал. Я не могла его унять – губы тряслись, слова выскальзывали и падали в темноту.

– Кояма? Ты сказала – Кояма? Это… это Хару?

– Чего?

– Ты знаешь Хару? Ты её знаешь?!

И тогда её лицо сморщилось. Странно, некрасиво, по-детски – нос пошёл складками, губы искривились, и она засмеялась. Сквозь слёзы. Сквозь рыдания, что рвались наружу вместе с этим смехом.

– Коя-яма-а-а! – завыла она, размазывая по щекам грязь и слёзы. – Зачем ты отправила меня в этот долбаный другой мир?!

Он смотрел на неё долго. Стоял, возвышаясь над рыдающей девчонкой, как скала над бушующим морем, и ждал, когда шторм утихнет сам собой. Не утих. Всхлипы становились только громче, слезы – солонее, а она всё цеплялась за меня, тряслась и выла, не в силах остановиться.

Беге махнул рукой. Небрежно, устало, как отмахиваются от надоедливой мухи.

– Сама разбирайся.

Он ушёл. И в тот же миг дождь, что хлестал по крышам и мостовым, стих. Будто его и не было. Будто он держался только на присутствии этого человека. Тишина стала полной. Только всхлипы девчонки нарушали её – да моё собственное сердце, колотившееся где-то в горле.

 

В заведении пахло сухими травами и воском. Она лежала на софе, уронив голову на подушку, и смотрела в одну точку.

– Кояма-сан… Хару… – выдохнула она едва слышно. – Она мой друг. Самый близкий.

Я замерла, боясь спугнуть эти слова.

– Меня зовут Хамадзава Наги, – она скосила на меня покрасневшие глаза. – Длинно, да?

– Длинно, – кивнула я.

– Тогда просто Наги, – она попыталась улыбнуться, но вышла только жалкая гримаса. – Я знаю, что у вас тут фамилий нет. Хару рассказывала.

– Значит, вы и есть Лупе? – полотенце сползло с её лба, и она поймала его дрожащей рукой. Глаза, опухшие от слёз, смотрели на меня с каким-то новым, только зарождающимся интересом. – Хару говорила, что вы её лучшая подруга.

Тепло. Оно пришло внезапно, как солнечный луч сквозь тучи, и растеклось по груди, согревая всё, к чему прикасалось. Лучшая подруга. Я улыбнулась – впервые за этот долгий, холодный вечер.

– Да. Я Лупе.

Она смотрела на меня ещё мгновение, а потом улыбнулась в ответ – криво, устало, но искренне.

– А вы не похожи, – она хмыкнула. – Хару говорила, что вы… как бы это… «лоли». Ну, знаете, такая сладкая, маленькая, вся из себя… – Она покрутила пальцем в воздухе. – А вы… другая.

– «Лоли»… – я застряла на этом слове, как на кочке.

Что оно значит? Может, «младшенькая»? Или «та, кого опекают»? Хотя я-то как раз опекала Хару. Таскала её по этому миру, показывала, где чей угол, кто опасен, а кто просто пугает.

– Не стыкуется что-то, – Наги тряхнула головой, отбрасывая мокрые волосы с лица. – А Киёри? Киёри-сан есть?

– Есть, – я улыбнулась. – Спит уже, наверное. Завтра с ней повидаешься.

Она подалась вперёд, вцепилась в край софы побелевшими пальцами.

– Значит, это правда… – голос её дрогнул. – Тот мир. А Чиба? Чиба-кун? Он тоже тут?!

И тут дверь распахнулась.

– Ма-ам. Я там, значит, один за стойкой кисну, как брошенный щенок, а ты тут с подружкой болтаешь? Совесть имей!

Я рассмеялась. Чиба появился как раз в тот миг, когда Наги, кажется, начала успокаиваться.  В одной руке он держал стакан с приторно пахнущим коктейлем, в другой – кусок пирога. Шёл себе, никого не трогал, жевал на ходу.

Наги подбросило на софе, будто пружина сработала. Она села, вытянула вперёд дрожащий палец – тот самый, что совсем недавно обнюхивал Беге, – и уставилась на Чибу. Рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, но звуков не было.

– Чи-... Чиба-... – выдавила она наконец. И зашлась. – Чиба-кун! Чиба-кун! Живой! Ты живой, правда живой!

Голос её взлетел до визга, а потом сорвался в плач – громкий, заливистый, с всхлипами и соплями.

Я заткнула уши ладонями и перевела взгляд на Чибу. Он смотрел на неё. Долго. Внимательно. Лицо его не выражало ровным счётом ничего – ни узнавания, ни радости, ни даже удивления. Он явно пытался вспомнить, где мог видеть эту странную девчонку в мокрой одежде, с размазанной краской по лицу и безумным взглядом. Потом перевёл взгляд на меня.

– …А это кто? – спросил он, жуя пирог.

Похоже, ночь обещала быть долгой.

 

Если честно, закрывать заведение следовало ещё час назад. Двери запереть, свечи задуть. Но вместо этого мы сидели рядком за стойкой, грея ладони о кружки с горячим чаем и тёплым вином. Девчонок я отпустила, пусть спят. Завтра будет новый день, полный новых забот.

– Если чё, – Наги закатила глаза, – я вообще не ради него сюда пёрлась. Что он живой – я и так знала. Просто… ну, удивилась, думала, что он помоложе. А это… – она покосилась на Чибу, – просто пенс какой-то.

Она отодвинулась от Чибы подальше, на самый край табурета, и уставилась в свою кружку. Я огляделась. Слева от меня, в глубине стойки, сидел Чиба – с лицом человека, который только что узнал, что он «пенс», что бы это ни значило. Рядом с ним – Покимаз, который всё ещё косился на дверь, будто ждал, что бандиты вернутся. Потом я. И на отшибе – Наги. Четыре фигуры в тусклом свете свечей.

Тут я вспомнила. Покимаз, который из-за всей этой кутерьмы потерял последнюю возможность уйти домой, выглядел самым несчастным из нас. Сидел, нахохлившись над своей кружкой.

– Слышь, – Чиба вдруг обиженно насупился и ткнул пальцем в сторону Наги, – я не пенс, понятно? Пять лет – не срок. Конечно, я мог подзабыть, как там вы все выглядели в той своей школе. И вообще… – Он замялся, подбирая слова. – Ну, может, я и стал чуть стильнее, взрослее, но внутри я такой же! Даже моложе, чем раньше!

Он расправил плечи и попытался принять величественную позу, но вышло у него скорее смешно, чем внушительно.

– А тело, – добавил он, покосившись на своё отражение в тёмном окне, – тело, конечно, прокачалось. Бои, тренировки, всё такое. Мужиком стал. Вон, бицепсы какие. Но это ж нормально, да?

Чиба, приподняв свою намертво залитую чем-то чёлку, состроил нам «убийственно крутое» лицо. Вышло примерно так, как если бы кот попытался изобразить льва.

– Запорешь поры – облысеешь раньше времени, – обронила Наги.

Лицо её было таким же ледяным, каким я помнила лицо Хару в минуты особой задумчивости. Та же отстранённость. Та же лёгкая брезгливость к чужой дурости. Я вдруг поняла: в том, другом мире, Чиба был точно таким же. Таким же надутым павлином, таким же смешным и самоуверенным. И, кажется, к нему давно привыкли. Как привыкают к шуму дождя или скрипу половиц.

– Да и вообще, – Чиба, ничуть не смутившись, подмигнул мне и показал большой палец, – мы с ней в школе особо и не тусовались. Так что ты, мам, не парься. Всё под контролем!

Я посмотрела на него. Потом на Наги. И, кажется, впервые за вечер моё лицо приняло такое же выражение, как у неё. Чиба даже не заметил. Привык, наверное.

– Странно, – Чиба почёсывал затылок, глядя на Наги с недоумением. – Ты какая-то не такая. Я Хамадзаву немного другой запомнил.

– Ясен пень не такая, – огрызнулась Наги. – Там прикид для школы был. А ты, Чиба, с кем вообще тусил, если за меня не шаришь. С Коямой вот мы по жизни так и зависали.

Она резко повернула голову, демонстрируя Чибе выбритый висок, и затараторила так быстро, что я едва успевала ловить слова, так напоминающие мне о Хару. Потом Наги выдохнула и устало откинулась на спинку стула.

– Пять лет, короче, – голос её сел. – Сэкигучи был прав – время между мирами скачет. И чё теперь с Коямой? Она там одна, а мы тут… – Она не договорила, сжав губы в тонкую линию.

– Сэкигучи?! – Чиба аж подскочил на месте. – О, реально? Слушай, а он там «Лазурный данж» качает? Я, когда вернусь, хочу всё залпом пересмотреть. Без рекламы.

– А, это фуфло? – Наги поморщилась, – Да кому оно нахрен сдалось? Сюжет – каша, сейю пересрались, рейтинги в минус ушли. Короче, полный трэш.

Дальше полилась речь – быстрая, сбивчивая, полная странных имён и непонятных событий. Но я не перебивала. Каждое слово было крупицей золота в этой долгой, тёмной ночи.

– Короче, – Наги наконец выдохнула и посмотрела мне прямо в глаза. – Кояма-сан… а, задолбало, давайте я просто Хару буду называть. Она жива. Нормально всё с ней. Мы вместе вкалывали, чтобы её домой отправить. Ну, чтобы она сюда вернулась.

У меня внутри что-то дрогнуло. Тепло разлилось по груди, подобралось к горлу, защипало в глазах. Я посмотрела на Покимаза. Лицо его, ещё минуту назад серое и измученное, вдруг посветлело, будто тучи разошлись.

– Только вот, – Наги опустила голову, и голос её стал совсем тихим, – хрен знает, почему вместо неё я тут. Я, блин, не должна была.

Я смотрела на неё и думала: странная она. Вроде подруга Хару, а внутри – одна сплошная тьма. Совсем не такая, какой была Хару.

Чиба, конечно, умеет выбирать друзей. Эта Наги – вылитая он: такая же суматошная и совершенно не умеющая врать.

– А когда Хару вернётся? – Покимаз подался вперёд, впился взглядом в лицо Наги, будто от её ответа зависела его жизнь.

– Э-э-э, – Наги замялась, заморгала часто-часто, и щёки её вспыхнули алым. – А фиг её знает!

Она дёрнулась назад, подальше от его пронзительных глаз, и затараторила, пряча смущение за потоком слов:

– К-короче! Хару скоро вернётся. Ну, типа, мы надеемся. У неё там команда, всё пучком... ну, не совсем пучком, но они реально впахивают, чтобы всё получилось. Вы главное ждите, ладно?

Она сложила ладони перед грудью, будто молилась.

– А то я тоже в пролёте буду, если не срастётся, – добавила она тихо, почти про себя.

И я вдруг поняла: она не просто переживает за Хару. Она сама на грани. Ей тоже нужна помощь. Тоже нужен кто-то, кто скажет, что всё будет хорошо. Бедная, потерянная девочка.

Я слушала её сбивчивый рассказ и складывала кусочки мозаики. Всё было готово, все нити сошлись в одной точке. Хару должна была вернуться. Но нити спутались, и вместо неё в наш мир шагнула Наги. Я смотрела на неё и думала: это знак. Это значит, что дыра между мирами не затянулась. Что Хару сможет пройти. Может быть, завтра. Может быть, сегодня ночью.

Аки пока ничего не скажу. Пусть живёт в своём тихом мире, пока можно. А вот Киёри... Киёри узнает первой. Как только рассветёт.

– Слушай, – Чиба, допивший свой коктейль, вдруг подал голос из-за моего плеча, – а тебе-то самой чё обломилось? Ну, когда ты свалилась сюда? Сила там, магия, способности?

– Чё?! – Наги дёрнулась, будто её ужалили.

Мы с Покимазом сидели между ними, как живая преграда, но даже сквозь нас чувствовалось, как искрит воздух.

– Слушай, – Чиба прищурился, разглядывая Наги с новым интересом, – ты ж не могла не встретить его. Того, который сверху. Он каждому новенькому что-нибудь втирает про способности. Тебе-то что обломилось?

– Да ни хрена, – отрезала Наги, и в голосе её звенела обида. – Никого я не видела. Просто шла себе по Сибуе, и вдруг – бац – и я тут. Это всё Хару, между прочим. Это она меня туда затащила. А если б я в Икебукуро поехала, я б там… – Она замялась, подбирая слова. – Я б там вообще всех порвала, понял?

Но Чиба уже не слушал про Икебукуро. Он подался вперёд, и глаза его блестели.

– Если он объявится, – голос его звучал тихо, но в этой тишине слышалась угроза, – ты мне скажи. У меня к этому гаду счёт.

– Ха, – Наги усмехнулась, и усмешка её была похожа на оскал, – не переживай, я и без тебя разберусь. Хару сказала: его нельзя прощать. Ни за что. И я не прощу. Мне от него ничего не надо, понял? Никаких читов, никаких плюшек. Я просто скажу ему всё в лицо. Всё, что я о нём думаю.

Наги грохнула чашку о стойку так, что я испугалась за целостность фарфора, и фыркнула, задрав нос, словно кошка, учуявшая врага.

Я смотрела на неё и в который раз ловила себя на мысли: почему эти люди из других миров так ненавидят своих богов? Неужели там, откуда они пришли, вообще нет никого, кто бы за ними присматривал? Или те, кто должен присматривать, наоборот, творят такое, что лучше бы их не было?

– Хотя нет, – вдруг выдохнула Наги и бессильно уронила голову на сложенные руки, – нафиг мои принципы. Читерские способности я бы всё-таки взяла. Не отказываюсь, а передумываю, если чё.

Она завозилась, устраиваясь поудобнее на твёрдой поверхности, и заговорила глухо, в дерево стойки:

– Этот мир вообще без тормозов, я считаю. Ну вот в Токио, даже если ты без крыши над головой, тебя никто вот так запросто не схватит и не потащит в кусты. А тут, пожалуйста, средь бела дня, при всём народе – и всем насрать. Я, между прочим, по части ночлега под открытым небом профи, но чтобы вот так, на глазах у толпы, – она приподняла голову и посмотрела на меня с неподдельным удивлением, – меня ещё никогда не уволакивали.

– А ночные патрули у вас вообще существуют? – Наги даже привстала от возмущения. – Или все чиновники после заката в тыквы превращаются?

Я только покачала головой. Если бы тем, кто работает в управах, пришлось каждую ночь обходить эти улицы, они бы давно разбежались кто куда.

– Короче, – Наги вытянула из прорехи на рукаве длинную нитку и посмотрела на неё с такой ненавистью, будто та была виновата во всех её бедах, – значит, даже несовершеннолетних тут не защищают. Просто идёшь по улице – и сразу выживай как хочешь. Хару была права насчёт этого мира. Абсолютно во всём.

Она скомкала нитку в пальцах и отбросила в сторону, словно надеясь избавиться от всего, что с ней случилось.

Ночь уже давно перестала быть просто поздней – она стала глубокой, тёмной, безнадёжной. Аки  ждала меня, и я знала, что каждую минуту моего отсутствия она считает с замиранием сердца. А ещё передо мной сидела девочка, которую некуда было деть.

Наверху была комната. Тёплая, чистая, с кроватью. Но Наги смотрела в сторону лестницы так, будто там её ждала казнь. Она поднесла пустую кружку к губам, поняла, что там ничего нет, и вздохнула в неё так глубоко, что стекло запотело изнутри. А потом подняла на меня глаза, в которых плескалась усталость древней старухи, и сказала:

– Ладно, видимо, придётся соглашаться.

Наги повернула голову и уставилась на Чибу с таким видом, будто только что увидела в нём спасательный круг посреди бушующего моря.

– Слушай, – она ткнула в него пальцем, – а у тебя дома комната свободная есть? Ну, типа, переночевать где-то надо.

– Чего?! – Чиба аж поперхнулся остатками коктейля и испуганно зыркнул в мою сторону, словно я могла защитить его от этого предложения. – Ты вообще охренела? Ты что не сечёшь, при ком ты это говоришь? Да она, может быть, ревнует меня к каждому столбу…

Я смотрела на его перекошенное лицо и чувствовала, как внутри поднимается волна усталой иронии. Мужчины. Им всегда кажется, что их маленькие тайны важнее чужих жизней.

– Знаешь, а это отличная идея, – я перебила его, не дав опомниться, и улыбнулась самой своей тёплой, самой невинной улыбкой. – Человеку, который попал в чужой мир, лучше всего быть рядом с тем, кто понимает, через что он проходит. А у тебя, Чиба, комнат много, правда? Целый дом, можно сказать.

Я говорила это так спокойно, так уверенно, будто не замечала его округлившихся глаз и открытого рта. Потому что, если честно, я выдохлась. Наги была не Хару. В ней не было той внутренней силы, той цепкости, что позволяла Хару выживать везде, куда бы её ни закинула судьба. Эта девочка сломается, если я оставлю её одну. А я не могла взять на себя ещё одну сломанную душу.

Пусть сами разбираются. В конце концов, они оба из одного места, оба носят в себе память о мире, которого я никогда не видела. А Чиба, при всём его позёрстве, живёт в доме, где пустующих комнат хватило бы на целую армию таких потерянных девочек.

– Да не вопрос, – Чиба поправил воротник и принял позу, которая, по его мнению, должна была выглядеть величественно, – у меня там этих комнат – завались. Я ж теперь не простой смертный, а А-рангер, и живу соответственно. Дом у меня, знаешь, как дворец. Там даже мой портрет висит – после того, как я турнир выиграл. Очень атмосферно получилось, прям передаёт весь драматизм момента.

– Господи Иисусе, – выдохнула Наги таким тоном, будто призывала все небеса стать свидетелями её мучений, – ну почему я должна это слушать? Дядя, ну правда, заткнись уже. Я спать хочу, у меня сил нет даже сидеть ровно, не то что твои тупые достижения обсуждать. Мне бы в душ и в койку, и чтобы никто не трогал. – Она с трудом сфокусировала взгляд на мне. – Лупе, а можно я завтра приду? Ну, типа, пообщаться?

– Обязательно приходи, – я улыбнулась ей, и улыбка моя была, наверное, похожа на ту, с которой мать провожает взрослых детей в их собственную жизнь. – Заходи до того, как мы откроемся. Я познакомлю тебя с Киёри и Аки. Они хорошие, ты им понравишься. А сейчас иди. Тебе правда нужно отдохнуть.

 

На следующий день, когда солнце уже клонилось к закату и тени начали удлиняться, готовясь к приходу ночи, Чиба и Наги появились на пороге моего заведения. Пришли ровно в тот час, когда я обычно только начинаю готовиться к открытию, – значит, помнили о моём вчерашнем приглашении.

Но то, как они вошли, сказало мне больше, чем любые слова. Их взгляды заметались по комнате, как две испуганные птицы, не находящие себе места. Они смотрели куда угодно – на стойку, на свои собственные руки, на потолок, – только не друг на друга и не на меня.

– Добро пожаловать, – сказала я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно и не выдавал того веселья, что уже начало разгораться где-то глубоко внутри.

– А-а-а, – Наги дёрнулась, будто я ударила её током, и выдавила из себя нечто среднее между приветствием и кашлем, – здрасте, Лупе-сан.

Я перевела взгляд на Чибу. Он стоял, вцепившись в край своей куртки, и смотрел куда-то в угол, где стоял ничем не примечательный стул.

– Вы там садитесь, – я кивнула в сторону столика в глубине зала, подальше от посторонних глаз.

Я всё поняла. Сразу, как только они переступили порог. И если честно, я где-то глубоко внутри даже ждала чего-то подобного. Молодые, чужие в этом мире, одни на один с ночью и друг с другом.

Вопрос повис в воздухе, но я не стала его задавать вслух. Он и так читался в моём взгляде, которым я окинула их обоих:

«Ну что, дети мои, уже успели?»