Однако мои познания о нём по-прежнему скудны.

Беге – не более чем прозвище, которое дала женщина, бывшая ему женой, укоротив куда более длинное и сложное имя. Своего истинного же имени он мне не открывает, и, кажется, его раздражает, когда я зову его «господином Беге». Он ненавидит дождь, его слух необычайно остр, а нюх – невероятно тонок. Не терпит разговоров, никогда не смеётся и уж тем более не показывает зубы.

Снова и снова, причиняя ему досаду своими промахами, я по крупицам собираю знание о нём, медленно открывая его истинную натуру. Самое простое, если бы он сам захотел обнажить душу передо мной.  Но едва ли стоит на это рассчитывать. Иногда я думаю, что есть вещи, которым лучше оставаться непознанными.  А что, если сидящий предо мною и не человек вовсе? Подобные мысли порой наводят на меня настоящую дрожь.

 

Это случилось два года назад, дождливой ночью. Аки только исполнилось три, и, взяв её с собой, я отправилась в свой выходной на поиски нового жилища.

Шумные по ночам районы плохо подходят для маленьких детей, поэтому я искала жильё подальше от них. К тому же, мне хотелось быть там, куда могли бы легко заглянуть Киёри и Сумо. Бывший глава гильдии, человек из богатой семьи, дал мне несколько неплохих советов. Оставалось только договориться о встрече с хозяевами и осмотреть комнаты. В этом и состоял весь наш поход. Однако Аки, хотя и волновалась в новых местах, была очень оживлена. Мне же было так приятно видеть её такой, что я по пути делала лишние остановки, и из-за этого мы вернулись позже, чем планировали.

– Знаешь, мама, вторая комната мне больше всего понравилась! Она была самая красивая!

– Правда? Я бы, пожалуй, тоже выбрала её.

– Ура!

Я крепко сжала в своей руке ладошку сиявшей от счастья Аки.

Уже много лет ни один монстр не осмеливался напасть на город или его жителей. Я слышала об этом и, полагая, что теперь стоит остерегаться лишь дурных людей, не раз повторяла эти слова Аки. Поэтому, когда незнакомые мужчины внезапно вырвали её из моих рук, я слишком медленно сообразила, что же на самом деле происходит.

– П-подождите! Кто-нибудь, остановите их!

Уже смеркалось, но я чувствовала себя в безопасности – ведь вокруг ещё были люди. Как же я могла быть такой глупой! Это произошло в одно мгновение. А может, нет... может, они всё это время шли за нами, прицелившись на мою малышку? Эти юнцы, почти мальчишки... Они неслись с такой скоростью, словно их гнали сами демоны. Перебрасывая Аки, будто мешок, они растворились в переулке.

Их просто наняли. Холодные, бездушные руки, исполняющие чужой приказ. Они передадут её и даже не вздрогнут, гадая, что с ней будет. У них нет совести. В памяти всплыла девушка из борделя, которую украли ребёнком. «Я помню только руки, что тащили меня в темноту», – говорила она. И теперь это случилось с моей дочерью.

Так она и кочевала от одних хозяев к другим, пока не осела в «Ноктюрне голубой кошечки». Она смирилась с тем, что нужно продавать своё тело, но обучиться ремеслу так и не смогла – и, в конце концов, её выбросили за ненадобностью.

– Аки!

Её истощённое, беспомощное лицо вдруг наложилось на образ моей Аки.  Лицо той, что всегда с виноватой улыбкой извинялась, а потом сгинула навсегда.

– Остановите их, кто-нибудь!

Я кричала до хрипоты, но все оставались глухи. Кража людей здесь обыденность. Я слишком долго пряталась в безопасных закоулках и забыла, каков этот мир на самом деле. Монстры исчезли – значит, это место стало безопасным. Слишком удобным для разного рода отребья.

Фигуры похитителей скрылись из виду. Дыхание спёрло, ноги подкосились, и я рухнула на землю.

– Аки... Аки...

Я ничего не могу сделать. Я всего лишь женщина, чей мир не выходил за стены публичного дома. Я слишком часто теряла самое важное прямо у себя на глазах. И слишком хорошо знала, что одна крошечная оплошность, одно мимолётное доверие могут обернуться вечным раскаянием. Даже сейчас, в эту самую секунду, где-то в глубине души уже рождались оправдания и пустые утешения, пытаясь защитить жалкую, беспомощную меня.

Но если я опущу руки, то потеряю Аки навсегда. И я не хочу, чтобы это произошло – ни за что на свете. Проститутка знает до тошноты – сколько ни плачь, никто не придёт на помощь. Я втянула воздух и выдохнула, пытаясь остудить разум. Замёрзни. Стань ледяной. Как тогда, когда занимала своё место в зале. Как тогда, когда принимала очередного клиента. И моё лицо исказилось подобием улыбки.

– Прошу прощения, вы не видели здесь лошадей? – осведомилась я у идущего мимо человека, смахивающего на торговца.

Первое правило похитителя – немедленно покинуть место преступления. Мне когда-то объяснил это клиент из городской стражи. Даже с малышкой на руках далеко не уйдёшь, не привлекая внимания.

 Мужчины обожают лошадей. Чужой скакун невольно заставляет их засматриваться, оценивать. Торговец не был исключением. Он сбежал бы от меня, как от чумы, стоило лишь заикнуться о похищении, но на нейтральную тему охотно откликнулся. Выход на улицу от реки. Он знал, где в скрытом от глаз тупике ждут лошади. И знал, как проскользнуть туда самым быстрым маршрутом.

Слова благодарности сорвались с губ, и я помчалась. Вложив в каждый шаг всю ярость и отчаяние.

Мою Аки уже собирались крепко привязать к лошади, будто бездушный груз. Её губы были разбиты в кровь – не то от ударов, не то от укусов. Она смотрела в пустоту, и я не могла понять, в сознании ли она.

– Послушайте...

Я загнала внутрь крик, что рвался наружу, вытерла ладонью влажный лоб и заговорила.

– Уступите мне этого ребёнка. Я куплю её.

Тихим, уступчивым тоном. Ни капли вызова.  В них не было ничего человеческого – шестеро, с мутными, жестокими глазами. Они переглянулись, изучая меня.

– Я заплачу сколько скажете. Деньги не проблема.

Губы предательски вздрагивали. Улыбка вот-вот готова была рассыпаться. Но если эта сделка сорвётся – я потеряю Аки навсегда.

Похоже, некоторые из них были чужеземцами – мы говорили на разных языках. Они перешептывались, переводя мои слова. Я вцепилась ногтями в ладони, лишь бы не рухнуть под гнётом безнадёжности, распрямилась и выдавила улыбку:

– Назовите вашу цену.

Один из бандитов огласил сумму. Такую чудовищную, что в неё невозможно было поверить. Я стиснула зубы, не позволяя дрогнуть ни одному мускулу на лице.

– ...Хорошо. Если вы дадите мне время, я смогу её собрать.

Всё, что у меня было: скопленные по крупице монеты, деньги на собственное жильё и на чёрный день... мысленно я положила всё это на их весы. Но они лишь рассмеялись.

– Это правда. Я заплачу. Я найду способ. Только пообещайте, что продадите её мне!

Сейчас в моём кошельке лежали лишь жалкие монеты, отложенные на ужин с Аки. Ничто, что могло бы заинтересовать таких людей. Они переглянулись, и их взоры, тяжёлые и непристойные, поползли по моей фигуре, будто плети. Я зажмурилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и сделала шаг в пропасть.

– Тогда... может, я внесу первый платёж здесь и сейчас?

Медленно, встречаясь глазами с каждым, я разжала пальцы, и шаль соскользнула с моих плеч на землю. Я показала, что готова на сделку. В их пристальных взглядах что-то изменилось – появился азарт, интерес. Они приняли мои условия.

Я преклонила колени на жёсткую брусчатку, откинула ткань платья и обвела их томным, обещающим взглядом. Искренне приглашая. Я расплачусь без отсрочки. Их шестеро. Но я не позволю себе потерять сознание. Что бы ни делали. Мне предстоит выдержать это. Другого пути назад, к своей дочери, для меня нет.

Окружённая медленно надвигающимися мужчинами, я приподняла уголки губ и провела языком по сухому рту. Прости, Аки. Я помогу тебе очень скоро, просто подожди ещё немного. Умоляю, не презирай меня за то, что сейчас произойдёт.

В тот миг мне показалось, что её губы дрогнули. Конечно, сейчас она не может говорить. Наверное, мне просто послышалось. А потом сознание оставило меня, и, быть может, это был всего лишь шёпот на чужом языке одного из мужчин.

Ведь голос звучал слишком низко и страшно, чтобы принадлежать ребёнку.
Но эта череда непонятных слов до сих пор отпечаталась в памяти:

– Ре-бе-ру… Па-ин-до… Кай-дзё…

 

п/п: Обрывки японских слов, складывающихся в заклинание Хару: «Отменить привязку уровня».

 

Тут я ощутила мощный толчок, будто меня отшвырнуло прочь. И провалилась в небытие.
Придя в себя, я обнаружила кромешную тьму и холодный дождь, хлеставший по коже.

– Ай…

Всё тело ломило, от мокрой одежды и волос тянуло холодом, и тишина вокруг была звенящей.

– Аки!

Я судорожно поднялась, но вокруг никого не было. Похитители исчезли. Но в пелене дождя я разглядела огромную, как скала, тёмную фигуру, заслонявшую собой что-то. Фигура медленно развернулась, и я узнала каждый штрих этого сурового, изрезанного тенями лица.

– Это… вы?

Тот пугающий клиент, что изредка посещал наше заведение. Тот, кого Хару в шутку называла «своим человеком дождя». Тот, чьё имя я тогда ещё не знала – господин Беге – держал на руках спящую Аки, прижимая её к груди.

– А… Аки…

Поднявшись, я всё ещё чувствовала боль в спине, но щёчка дочки под пальцами оказалась тёплой. Она мирно посапывала, и лицо её было спокойным. Внезапно из меня ушла вся сила. Подкосились даже ноги. И лишь тогда я заметила. За его спиной лежала груда тел – тех самых похитителей.

Я не знала, живы ли негодяи, но в глубине души надеялась, что нет.

– Это вы… их остановили?

Стоило осознать спасение, как слёзы прорвались наружу, сливаясь с потоками дождя. Высокий, нависающий надо мной, он и Аки, что спала у него на руках, укрытая от дождя, – выглядели странно… гармонично. Откуда-то взялась эта неуместная мысль.

– Нет…

Он колебался, его взгляд был прикован к дочке. После долгой паузы он коротко бросил:

– Пусть будет так.

И я поняла, что он обманывает.

Мужская ложь – мой ежевечерний хлеб, я чувствую её с первого слова. Но этот человек врал настолько беспомощно, что, казалось, делал это впервые в жизни.

– Ладно, это был не я, – словно согласившись со мной, он тут же поправился.

Но благодарить в этой пустоте больше было некого, так что я поклонилась:

– Всё равно спасибо вам.

– Чьё это дитя?

Странный вопрос. Он что, сомневается, что я её мать? Что ж, мы и правда мало похожи внешне, поэтому такое допустить нетрудно. Но я так сроднилась с мыслью, что Аки моя дочь, и простое предположение ранит меня как нож. Впервые в жизни меня так резко назвали чужой.

– Это моя… дочь моей подруги… я забочусь о ней.

– Понятно, – глухо отозвался он, не отводя глаз от спящей Аки, и добавил ещё более загадочное. – Но не слишком ли это для человека?

Смысл ускользал от меня. Что это вообще – его мнение? Или он видел в ней нечто иное – существо, духа? И страх наконец накрыл меня с головой. Этот человек опасен. Но когда же тот, кто внушает ужас, решается на непривычную для себя ложь?

Внутри меня всё переворачивается, будто в урагане. А снаружи – лишь неподвижное, как дождливое небо, бесстрастное лицо. Он не отрывает взгляда от Аки. В его глазах – особая эмоция, которую не распознать даже мне, видавшей множество мужчин. Это чувство, которое он питает лишь к ней, существует только для неё.

– Всё в порядке. Теперь она моя дочь. Мы живём вместе. И потому...

«…отдайте её, она не ваша».

Эти жестокие слова едва не сорвались с моих губ.

Его фраза посеяла во мне сомнения в его сущности, но вместе с тем всколыхнула нечто иное: инстинктивное чувство, что ему-то как раз и нельзя вручать мою дочь. Так я потеряю её навсегда. И пусть он не имеет ничего общего с теми негодяями, это предчувствие было твёрже стали. Но воля моя уже была полностью сломлена.

– Хорошо…

На этом разговор закончился. Мягко передав мне спящую Аки, он снял свой плотный кожаный плащ и набросил мне на спину, укрывая от дождя.

– Когда я уйду, дождь прекратится. Девочка забудет всё, что случилось. Забудь и ты.

Сказав эти странные слова, он развернулся, чтобы уйти.

Меня вдруг пробрала ледяная дрожь. Профессиональное чутьё шептало о содеянной жестокости: я ранила его. Я причинила боль. И я осознала, что не могу позволить этому случиться – я не могу его отпустить.

– Пожалуйста, приходите к нам снова! В наше заведение!

Его ноги в мокрых сапогах замерли.

Я должна дать ему понять, что помню его. И есть слова, которые я обязана произнести, не смотря ни на что.

– Её зовут Аки.

Он лишь слегка дрогнул, будто собираясь обернуться, и ушёл. Как и предсказывал этот странный человек, стоило ему скрыться из вида, как дождь стал ослабевать, точно следуя его словам.

Аки потянулась и пробормотала сквозь сон:

– Но третья комната тоже ничего…

Сердце сжалось от умиления и боли.

– Прости. Мы поищем комнату рядом с заведением.

Я буду твоей мамой. И если в тебе живут тайны, не предназначенные для чужих ушей... то моя душа станет для них единственным надёжным убежищем.

 

С тех пор минуло два года, и теперь я сижу лицом к лицу с господином Беге, нашим постоянным клиентом. Не спеша, обходя острые углы, рассказываю ему о том, как мы живём с Аки. Он всегда приходит в дождливые ночи, когда в заведении особенно тихо, и даже мамочка может выделить себе время на отдых. Должна признать, я и сама жду этих минут. Это вызов – постепенно найти подход к суровому и неразговорчивому мужчине.

Однако сегодня он более безмолвен, чем обычно… Или это не просто тишина? Он будто… беспокоится о чём-то?

– Северо-восток искривлён.

Поставив бокал, он, наконец, заговорил. Посторонний решил бы, что он бредит. Но я знаю: его речи всегда обрывисты, и говорит он лишь то, что считает существенным. Моё молчание – знак для него. И он, спотыкаясь на словах, начинает объяснять, стараясь быть понятным как никогда.

– Там брешь. Отсюда я вижу её отчётливо. Она соединяет миры, и люди иногда проваливаются в неё.

Я не нарушила тишину, и он тоже замолчал, уйдя в более длительное раздумье.

Он обдумывает, как объяснить мне понятнее – подбирает последовательность, ищет верные слова. Между нами существует понимание. Постороннему наш диалог мог бы показаться чудаковатым, но сегодня он течёт на удивление плавно.

Но следующая его фраза останавливает моё дыхание:

– В ту ночь дитя пыталось раскроить головы похитителям, ступая по ним.

Его леденящий, невидящий взгляд становится окном, в которое является картина, стёртая из моей собственной памяти.

Профессиональные торговцы людьми лежат бесчувственной грудой тел. И над ними, венчая эту пирамиду, стоит моя трёхлетняя дочь, опираясь на них ножками. Словно властитель мира, попирающий своих врагов.

Я резко закрываю и открываю глаза, прогоняя картину.

– У неё не было мысли убивать. Простое подражание матери. Даже по разные стороны разлома узы между ними нерушимы.

Я бессознательно впилась ногтями в ладони, замерла, сдерживая нетерпение, и слушала.

– Одна её половина – дитя древней жизни. Эта иная часть учится человечности у матери, но усваивает и чуждые людям инстинкты. Которые отзываются на мощный всплеск силы. Вот как я понял, что та женщина использовала свой дар.

Он и сейчас тщательно взвешивает каждое слово. В памяти чётко всплывает один эпизод – тот самый, двухлетней давности. Фраза «два года назад» заставляет меня замереть в ожидании. Кто же тогда встал на мою защиту, в ту ночь, когда я вновь, спустя долгое время, увидела его? Я отчаянно надеялась, что это была Хару. Отгоняла от себя мысль об Аки.

– Похоже, та женщина вновь воспользовалась своей силой.

В висках застучало. Моя дочь одна в пустом доме.

– Она уже научилась контролю и сейчас спит. Отзвук был едва заметен.

Я сделала порывистое движение, чтобы встать, но его взгляд, ставший острым как лезвие, заставил меня замереть.

– Суть не в ребёнке. Брешь увеличилась и искривилась. Значит, та женщина вновь совершила ошибку и вышла из себя. Вероятно.

Сегодня он говорит больше, чем когда-либо. Не знаю, хорошо это или дурной знак. Его слова были подобны древнему преданию – непонятному и оттого пугающему.

– Люди иногда проваливаются в ту брешь на северо-востоке.

Те же самые слова, повторяющиеся снова и снова, заставляют меня задуматься. Хару ведь прибыла из другого мира. Она называла это «сбоем системы». И если «разлом», о котором говорит он… и есть то же самое…

– Только что оттуда выпал ещё один.

Я сорвалась с места и вылетела на улицу, оставив дверь широко распахнутой.