Контент удален!

 

Выезжая задним ходом с подъездной дорожки, Марк заметил Ровену Уайткиллер: она наблюдала за ним из окна дома. Было очевидно, что она почувствовала огромное облегчение, поспешно попрощавшись, и тут же заперла за ним дверь. Вероятно, она хотела убедиться, что он действительно уезжает и не останется поблизости в ожидании, когда она выйдет из дома, чтобы снова засыпать её вопросами.

Марк был уверен, что она знает больше, чем сказала, но не мог понять, почему даже спустя столько лет она продолжает что-то скрывать. Единственное объяснение, которое приходило ему в голову — страх. Она кого-то боялась. Оставалось только выяснить, кого именно.

Приближаясь к главной улице, Марк осознал, что ехал бесцельно, даже не задумываясь о пункте назначения. Оказавшись неподалеку от города, он решил отложить запланированную встречу с Айви и заскочить в мотель «Риверфронт».

Поскольку на нем были футболка и кепка с символикой «Ноева ковчега», а сам он сидел за рулем фургона сантехника, у него были неплохие шансы проникнуть в мотель и выбраться оттуда, оставшись неузнанным. Возможно, он не стал бы так рисковать, если бы не антибиотики, оставшиеся в его номере. Он начал принимать их после того, как его укусила собака, и хотя риск инфекции, скорее всего, уже миновал, Марк понимал, что разумнее всего будет довести курс лечения до конца.

Перед мотелем собралось еще больше людей, чем накануне, но никто не обратил ни малейшего внимания ни на него, ни на фургон, сворачивающий к служебному входу.

Припарковавшись позади здания, Марк взял из кузова ящик с инструментами и вошел внутрь.

По пути к своему номеру он прошел мимо кухни, где повар переворачивал мясо на гриле, возле подсобного помещения кивнул женщине, везшей тележку с бельем, в коридоре едва разминулся с двумя мальчишками в купальных костюмах, мчавшимися к бассейну, а в лифте оказался вместе с пожилым мужчиной в инвалидном кресле. Впрочем, никто из них не обратил ни малейшего внимания на сантехника, проходившего мимо.

Марк опасался, что в его номере снова всё перевернуто вверх дном, но на первый взгляд всё было в порядке. Нераспакованный чемодан по-прежнему стоял на подставке, одежда висела на вешалках, а бритвенные принадлежности лежали на комоде — именно там, где он их оставил.

Присев на кровать, чтобы достать с прикроватной тумбочки рецепт, он заметил, что на телефоне мигает индикатор сообщения.

Большинство звонков, которые он прослушал, были от репортёров, жаждущих взять интервью, другие от местных жителей, настроенных либо дружелюбно, либо весьма странно. Один мужчина по имени Кози приглашал его сыграть в покер в клубе ветеранов. Другой звонок был от незнакомки, которая в подробностях описывала свои необычные татуировки и части тела, на которых они красовались.

Но один звонок заставил его почувствовать, как пересохло во рту: это был человек, которого он знал очень хорошо.

— Доктор Олбрайт, это Шарлин, — раздался голос на записи. — Я так за вас переживаю, — произнесла она, начиная плакать. — Пожалуйста, умоляю, перезвоните мне, как только…

Марк прервал связь, не дослушав сообщение до конца.

Каким-то образом новости из Де-Клера, штат Оклахома, добрались до Беверли-Хиллз, и он прекрасно догадывался, как это произошло. И всё же, набирая номер, он до дрожи боялся услышать подтверждение.

— Ветеринарная клиника Олбрайта и Кушмана, — ответила она.

— Здравствуй, Шарлин.

— О, доктор Олбрайт!

Услышав, как Шарлин плачет на том конце провода, он спросил:

— Дай угадаю. Об этом написали в «Таймс», верно?

— Доктор Кушман сказал, что в «ЮЭСЭЙ тудэй» тоже есть заметка, но без фотографии.

— Хочешь сказать, в «Таймс» напечатали мой снимок?

— По-моему, это та же самая фотография, что была в разделе светской хроники прошлой зимой, когда вы возглавляли Общество защиты животных.

— Господи боже.

— Зато вы там хорошо выглядите. Шарлин шмыгнула носом — она плакала, хотя и пыталась придать голосу бодрые нотки. — На вас смокинг.

— Замечательно. Даже не представляете, как я рад это слышать.

Шарлин, то ли проигнорировав его сарказм, то ли вовсе его не заметив, спросила:

— Это правда, доктор Олбрайт? То, что написали в газетах?

— Мне бы не хотелось сейчас об этом говорить, Шарлин.

— О, я понимаю. Правда, понимаю. Но если я могу чем-то помочь, хоть чем-нибудь…

— Лучше расскажите, что у вас там происходит.

— Ну, конечно, с тех пор как вы уехали, у нас возникли кое-какие сложности, но мы со всем справляемся.

На заднем плане Марк услышал мужской голос — сердитый и настойчивый. Это был его партнер, Дэвид Кушман, он требовал передать ему трубку.

— Шарлин, — произнес Марк, затем громче: — Шарлин! — и, наконец, почти крикнул в трубку: — Шарлин!

— Простите, доктор Олбрайт. Вы что-то сказали?

— Дайте трубку Дэвиду.

— Конечно, но прежде… — Она не успела договорить: трубку у нее бесцеремонно выхватили.

— Марк, какого черта произошло? — спросил Дэвид. — И, что гораздо важнее, собираешься ли ты что-нибудь с этим делать?

— И тебе привет, Дэвид.

— Ты хоть понимаешь, какую кашу заварил? Ты можешь…

— Думаю, наш разговор станет куда приятнее для обоих, если ты сбавишь тон, хотя бы на пару децибел.

Тем же тоном Дэвид произнес:

— Похоже, еще несколько недель назад ты уже что-то знал, следовало бы поделиться со мной.

— Но тогда я еще не знал всех обстоятельств. Мне было известно лишь то, что…

— Мог бы хотя бы предупредить меня. Если бы я знал заранее…

— Дэвид, не понимаю, в чем проблема.

— Не понимаешь? Ну что ж, позволь мне прояснить, доктор Олбрайт. Сегодня утром сюда заявились репортер с оператором. Вломились в офис как раз в тот момент, когда Риз Уизерспун забирала своих йоркширских терьеров. Сунули ей в лицо камеру и начали засыпать вопросами об убийстве.

— Я выставил их вон, но едва они оказались на тротуаре, как к входу подъехал лимузин Рене Зеллвегер, и они набросились на нее. Разумеется, она велела водителю уезжать. Даже не стала высаживать своих абиссинских кошек.

— И ты считаешь…

— В течение часа нам позвонили Айснер, Энистон, Кейдж и Спеллинг. Все отменили визиты.

— Из-за того, что мою мать убили? Какое это имеет к ним отношение? А?

— Марк, ты же знаешь…

— Я ветеринар, Дэвид, а не голливудский агент, режиссер или продюсер.

— Дело вовсе не в том, чем ты занимаешься или не занимаешься.

— А в чем же тогда?

— В сомнительном прошлом.

— Дай-ка я уточню. В Голливуде узнали, что я индеец — коренной американец, чероки. И теперь у меня, выходит, «сомнительное прошлое»?

— Марк, ты ведь не в какой-то дыре в Оклахоме работаешь, не лошадей кастрируешь и не скот от глистов лечишь. Это Беверли-Хиллз, здесь внешность — всё. Люди, с которыми мы имеем дело, не могут позволить себе быть замешанными в скандалах.

— Ну, конечно. Ведь никто из тамошних знаменитостей никогда не попадался на кражах в магазинах, хранении запрещенных веществ или детской порнографии.

— А теперь послушай меня…С этим делом связаны тридцать лет моей жизни.

— Интересно, когда же ты наконец заговоришь о деньгах.

— О, теперь у тебя проблемы с деньгами? А как насчет «Ягуара», на котором ты ездишь, или дома в Малибу — с ними у тебя тоже проблемы?

— Послушай, Дэвид, история в Оклахоме скоро закончится.

— Тебя там удерживают?

— В смысле — удерживают?

— Власти.

— Нет. Я не сделал ничего противозаконного.

— Тогда что мешает тебе просто уехать? Собрать вещи и уехать?

— Черт возьми, я здесь не в отпуске! Я пытаюсь выяснить…

Шум льющейся воды за закрытой дверью ванной комнаты заставил Марка замолкнуть на полуслове. Он молча опустил телефон и на цыпочках пересек комнату.

Как раз в тот момент, когда он подошел к двери, она открылась, и из нее вышла привлекательная женщина средних лет.

— Здравствуйте, мистер Харджо, — произнесла она.

— Ты еще кто такая, черт возьми?

— Или мне называть вас доктором Олбрайтом?

— Я спрашиваю: кто вы? И что вы делаете в моем номере?

— Лантана Митчелл, — ответила она. — Я здесь, чтобы помочь вам выяснить, кто убил вашу мать.