Представив, как бабушка обнимает её пустую оболочку, из которой исчезла душа, гладит по голове и приговаривает: «Лапочка моя, моя ты лапочка...» — Ю Ён почувствовала, как бешено заколотилось сердце.
Этого она не хотела.
Только не этого.
— Нет... Я так не хочу. У бабушки ведь только одна лапочка — я...
Мертвенно побледневшая Ю Ён отчаянно замотала головой и до боли прикусила губу.
— Если ты продолжишь в том же духе и попадёшь в беду, спасать тебя я не стану. Более того: возьмёшься за старое — и с того самого дня я тебя знать не знаю.
— …
— Вы меня больше никогда не увидите.
В этом ледяном переходе с «ты» на отчуждённое «вы» звенела непреклонная решимость. Чха Му и впрямь собирался навсегда вычеркнуть её из своей жизни.
В его голосе не слышалось ни тени сомнения, и Ю Ён онемела.
Она молча смотрела на Чха Му, прижав крупно дрожащую ладонь к груди.
В памяти всплыло, с каким воодушевлением она только что звонила бабушке и хвасталась, что теперь сможет быть хорошей и помогать другим.
— Я... я ведь...
Ю Ён прекрасно понимала предостережение Чха Му. Она была не настолько глупа, чтобы не сознавать опасности.
Вот только...
Ей просто хотелось обрести смысл жизни. Почувствовать, зачем она живёт на этом свете и в чём её собственная ценность.
Хотелось прожить осмысленную жизнь, принося пользу другим.
— Значит, не дошло.
Бросив эту короткую фразу, Чха Му без колебаний поднялся с кресла и направился к выходу.
— Постойте, подождите!..
Ю Ён в отчаянии протянула к нему руку, но он оказался быстрее. Не удостоив её даже взглядом, Чха Му прошёл мимо и шагнул за порог.
Входная дверь глухо захлопнулась, и в тишине квартиры раздался короткий писк сработавшего электронного замка.
— Не уходите...
Ещё недавно переполнявшее её воодушевление мгновенно схлынуло, и душа камнем рухнула в непроглядную бездну.
Глядя на запертую дверь, Ю Ён шептала уже ушедшему Чха Му, чтобы он не уходил.
— Не уходите, пожалуйста, не уходите...
Помогите мне.
Прошептав это, Ю Ён бессильно осела на пол.
— ...Но что я вообще могу сделать сама?..
Оставшись одна в пустой квартире, она уронила эти слова в тишину и перевела взгляд на обеденный стол, уставленный приготовленной едой и десертами.
В желудке ощущалась сытая тяжесть.
Пока душа Со Вон гостила в её теле, малышка до отвала наелась всего, чего хотела, и лишь затем покинула этот мир.
И это подарило Ю Ён чувство гордости, какого она не испытывала ещё никогда в жизни.
— …
Сидя прямо на полу, Ю Ён медленно обвела взглядом просторную квартиру. В её глазах, смотревших на пустующие комнаты, не было ни капли тепла или привязанности к этому дому.
Впрочем, ничего удивительного.
Ни одна из вещей, которыми владела Ю Ён, не казалась ей своей по праву. Награды с торжественных церемоний, эта огромная квартира, банковский счёт со множеством нулей, гардеробная, до отказа забитая брендовыми нарядами, — всё это казалось краденым, отнятым у кого-то другого.
Взгляд Ю Ён скользнул к висевшему посреди гостиной портрету. Эту рамку тоже повесила не она. Снимок нравился не человеку Ю Ён, а актрисе Ю Ён.
Настоящая Ю Ён по складу характера ни за что не выставила бы собственное лицо напоказ в полстены.
— …
Что, если когда-то давно, ещё до той детской аварии и потери памяти, у всего этого была настоящая хозяйка? Что, если я просто всё забыла и теперь живу чужой, украденной жизнью?
Вдруг я сама — лишь пустая оболочка, а у этого тела есть истинная владелица... Вдруг на самом деле я вовсе не Ю Ён, а просто ещё одна чужая сущность, которая воспользовалась той аварией и заползла в это тело?
Эти нелепые мысли без конца крутились в её голове.
Такова была расплата за слишком долгие годы, прожитые без права распоряжаться собой, — годы, когда ничто вокруг не принадлежало ей по-настоящему.
Ю Ён не могла сделать ни единого шага по собственной воле.
Оглядываясь назад, она понимала: за всю свою жизнь она ни разу ничего не выбрала сама.
***
Вернувшись домой, Чха Му нервно взъерошил волосы.
С той самой секунды, как он переступил порог ворот, в груди стояла такая удушливая тяжесть, что он только и делал, что вздыхал.
— А где малышка? Где Со Вон?
— Ушла.
Бросив равнодушный ответ на вопрос Сон Мина, Чха Му широким шагом прошёл в дом и первым делом принялся стягивать с себя одежду.
На сердце было невыносимо муторно.
Он ведь не сделал ничего дурного, но не покидало чувство, будто он бросил несмышлёного ребёнка одного у самой воды.
И мало того — словно ему самому при этом завязали глаза, намертво спутали лодыжки и заткнули рот кляпом, так что он даже не мог крикнуть ей, чтобы отошла от берега. От этого гнетущего бессилия можно было сойти с ума.
Приняв горячий душ и переодевшись в чистую, строгую одежду, Чха Му вошёл в святилище.
Опустившись перед алтарём, он прикрыл глаза, пытаясь унять смятение в душе. Стоит дрогнуть духу — пошатнётся и плоть, а к тому, кто дал слабину, непременно прицепится всякая нечисть.
И Чха Му не был исключением.
Охотников до его благодатного тела среди богов хватало с избытком, и они только и ждали малейшей бреши, чтобы наброситься на ослабевшего человека и завладеть им.
[Что, приглянулась девица?]
Раздался спокойный, низкий голос старухи.
Чха Му не удостоил её ответом.
Это была Самсин.
[Наш Чха Му тоже не из камня вытесан, отчего бы ей и не приглянуться!]
Следом прозвучал голос другой старухи.
Божества, кружившие возле Чха Му, со дня смерти его деда впервые видели, чтобы в его душе поднялась такая буря.
Человек, прежде незыблемый, словно скала, дал трещину — неудивительно, что алчущие его сосуда боги тут же всполошились.
[Она ведь от чистого сердца, по доброте душевной, так что не брани её слишком строго...]
— Не бранить, а подначивать прикажете? Чтобы потом любоваться, как она, не прожив отпущенного срока, изведёт себя вконец под натиском всякой дряни и бесславно сгинет?
Не выдержав увещеваний Самсин, Чха Му резко огрызнулся.
Он никогда не шёл на поводу у чувств и умел держать себя в руках лучше кого бы то ни было. Поэтому, когда он так яростно дал отпор, вокруг мгновенно воцарилась гробовая тишина.
[Ах ты негодник, да как ты смеешь перечить самой Самсин!]
Следом прогремел голос бога-генерала.
Выносить голоса божеств даже для Чха Му было нелёгким испытанием. Желали они того или нет, он оставался смертным человеком.
С каким бы огромным божественным сосудом он ни родился, принимать на себя всю духовную мощь, заключённую в речах небесных богов, значило раз за разом калечить собственную душу.
[Даже если с ней случится беда, разве не такова её судьба?]
— Если человек идёт по кривой дорожке, его нужно наставить на верный путь.
[И с чего ты взял, что этот путь неверный? Шаманы ведь только этим и занимаются.]
— А она вам что, шаманка?
[Пусть не шаманка, но мало ли на свете тех, кто живёт совсем как шаманы? Взять хоть тебя.]
— Со мной совершенно другой случай.
На сей раз заговорила Старуха кумихо.
Ну надо же, целый пир устроили.
Мысленно усмехнувшись, Чха Му продолжал отвечать каждому из голосов, наперебой звеневших в ушах.
Старуха кумихо была одним из главных божеств, которых из поколения в поколение почитали в роду Чха Му. Некогда девятихвостая лисица, она сумела возвыситься не в человека, а в бессмертное божество.
И больше всего на свете эта кумихо любила сплетать людские судьбы и любовные узы.
То, что она подала голос, было весьма красноречивым знаком.
— Она разбитый сосуд. Боги на такой даже не взглянут, а значит, шастать в него будут одни лишь мелкие бесы.
Ю Ён была разбитым сосудом.
Через зияющие трещины в неё свободно проникали души умерших, но ни одно божество ни за что бы туда не вошло.
Боги капризны и привередливы, словно малые дети: им подавай всё только самое чистое и безупречное, а к изъянам они и близко не подойдут. Ни один бог не снизойдёт до сосуда, который оскверняют своим присутствием мелкие бесы.
Настоящие шаманы могут творить благо хотя бы силой принятого божества, но случай Ю Ён был совсем иным.
— Ей подобным заниматься нельзя.
[Тогда отчего бы тебе не взять её в жёны?]
— …
[Твой-то сосуд вон какой необъятный — что, если ты прикроешь и сбережёшь её разбитый сосуд своим, а?]
— Ха.
От подступившего раздражения Чха Му помрачнел и нахмурился.
Именно этого они от него и ждали.
Чтобы Чха Му связал себя любовными узами с женщиной, привязался к миру живых, принял богов и долгие годы служил им сосудом, неся их волю людям, а затем зачал от этой женщины наследника и продолжил шаманский род... Вот чего так страстно добивались божества.
Столкнувшись с этой неприкрытой алчностью, Чха Му схватил с алтаря бубенец и принялся яростно им трясти.
[Ах ты паршивец этакий!]
Звон бубенца служил не только для призыва богов, но и для того, чтобы указать непрошеным гостям на дверь.
— Уходите.
Произнеся это, Чха Му вполголоса принялся начитывать буддийскую сутру — «Сутру тысячерукого».
Вознося строки, восславляющие милосердие бодхисаттвы Квансеым, он невольно думал о Ю Ён.
Перед глазами то и дело всплывало её лицо — то, как она по-детски светло улыбалась, радуясь, что теперь сможет делать добрые дела.
Оставалось лишь молить бодхисаттву Квансеым явить ей своё милосердие... Ничего другого Чха Му больше не оставалось.