Контент удален!

Судя по напоенному густым ароматом ветру и цветам с крупными бутонами на стройных стеблях, в этом саду я оказалась впервые. Во всем необъятном замке мест, куда мне дозволялось заходить, было не так уж много, а в отсутствие гувернантки и вовсе набиралось от силы два — моя спальня да гардеробная.

— Госпожа, где мы… О боже!

Гер заметил мою неровную походку, лишь когда мы забрели в самую глубь незнакомого сада. Он выпустил мое запястье, которое крепко сжимал, и вскрикнул. Принимая во внимание его заслугу — то, что он помог мне благополучно выбраться, — на подобную вольность я решила закрыть глаза. Потирая запястье, я случайно бросила взгляд на набившуюся ему под ногти грязь и крепко зажмурилась, а затем снова открыла глаза.

— Я тоже знаю здесь далеко не каждый угол. Это мой дом, но живу в нем не я одна.

— Да я не об этом, госпожа… Ваша нога!

— А, это? Я потеряла одну туфлю, когда перелезала через стену.

— Что? Не-неужели…

— Остается лишь молиться, чтобы обошлось. Я так усердно молилась, пока мы прятались в часовне, — может, бог заодно спрячет и ее.

Если, конечно, бог достаточно беспечен, чтобы прятать потерянную мной туфлю. Меня терзал страх: вдруг дядя со сноровкой, с какой он разоряет лисьи норы, уже несется в главный замок с моей туфлей в руках? Спасение только одно: поскорее вернуться в спальню и сказаться больной. А когда дядя явится — прикинуться заспанной барышней и отпираться до последнего. Для мыши, которой вот-вот свернут шею, это, пожалуй, лучший исход.

Вот только найти выход оказалось для нас с Гером делом непростым. К тому моменту, когда мне уже начало казаться, будто мы, точно глупые белки, кружим по одному и тому же месту, я ради равновесия скинула и вторую туфлю и пошла без туфель. Если кто-то приложил столько сил, чтобы вымостить в саду дорожки из тесаного камня, к этому вполне могла быть причастна матушка. Взрослые порой обустраивают в замке тайные убежища, куда чужим вход воспрещен. Даже я, совсем еще ребенок, находила утешение в безлюдной часовне. А уж взрослые, не стесненные запретами, наверняка прятали куда больше, чем можно было представить.

— Госпожа.

— Нашел выход?

— Н-нет. Просто стало любопытно, как называются эти цветы.

Гер напрочь забыл о моих словах выбраться отсюда засветло, променяв их на пустое разглядывание цветов. Осторожно коснувшись лепестка кончиком носа, он прямо-таки просиял. За спиной упоенно любовавшегося цветами мальчишки я подтянула ослабший пояс.

— Госпожа, вы только вдохните их аромат!

Словно не желая наслаждаться им в одиночку, Гер с воодушевлением предложил и мне. Я тут же мотнула головой, сбивая его восторженный настрой.

— Не хочу. От него только мысли путаются.

Я понимала добрые намерения Гера, но выращенные людьми цветы пахли чересчур сильно. Одной лишь внешней прелестью они заставляли людей ухаживать за собой, а едва войдя в пору расцвета, тут же увядали. Эта их хрупкость вызывала у меня лишь отвращение.

Я не любила и сотни кустов фиолетовой глицинии, которые матушка взрастила неимоверными трудами. Мне не было дела до вещей, которые осыпаются за один сезон, сколько любви в них ни вкладывай.

— Это пеллатрис.

Откуда донесся этот исполненный благородства голос, я поняла мгновенно. Женщина с лейкой в руках всего за пять шагов подошла ко мне вплотную.

— …Бабушка.

— Давно не виделись, Аранес.

Бабушка обычно вела затворническую жизнь в принадлежавшем ей восточном замке, если только в роду не намечалось большого торжества. Она отказывалась даже от празднований в честь собственного дня рождения, и в последний раз я видела ее, кажется, прошлым летом. О бабушке, чей образ уже почти стерся из памяти, я узнавала лишь по подаркам да поздравлениям, которые она присылала мне на каждый день рождения.

В этот день на ней был черный плащ, вовсе не подходивший для весенней поры. Поймав ее требовательный, ждущий объяснений взгляд, я поспешно спрятала перепачканные землей руки за спину.

— Я ошиблась дорогой.

— Сюда и по ошибке не зайдешь — проход надежно спрятан. Должно быть, и туфлю ты потеряла, пока «ошибалась дорогой».

— …Да.

— Аранес.

— Да.

— Если уж дело зашло так далеко, в этой «ошибке» есть и твоя вина. А чтобы заставить старуху-затворницу закрыть глаза, нужны не оправдания, а правда.

— Это…

— Ну и?

— …Я была в часовне, и… туда вошел дядя Рейзин.

— Рейзин?

— Да.

При упоминании дяди Рейзина узкие глаза бабушки опасно прищурились. Она не стала расспрашивать дальше, лишь слегка покачала головой. Уж не слишком ли обнадеживает себя загнанная в угол мышь? Казалось, если я расскажу всю правду, она простит мне даже то, что я хожу без туфель.

Я подняла взгляд от своих шевелившихся пальцев ног.

— Я перелезла через стену со стороны часовни.

Бабушка, наблюдавшая за мной взглядом мягким, точно весенний ветерок, ответила после недолгой паузы:

— Это мне и так понятно — часовня ведь по соседству. Я хочу знать то, что произошло до того, как ты перебралась сюда.

От страха я закусила губу, но бабушка не стала ждать и лишь запахнула полы плаща. Движение ее рук, оправлявших ткань с видом человека, не желающего тратить время попусту, было убийственно холодным.

— А тебя как зовут?

Однако вместо того, чтобы выдать меня родителям, бабушка обратилась к Геру. Тот разом прекратил икать и сдавленно пролепетал:

— Г-гер меня зовут.

— Рада знакомству, Гер. Я велю служанке проводить тебя, а ты без лишнего шума уйдешь.

— Что?..

— Или хочешь уйти с шумом? Если желаешь, я могу устроить.

— Н-нет, что вы!

Отведя от него колючий взгляд, бабушка оставила Гера позади и зашагала по дорожке вглубь сада. Я прекрасно понимала, что это безмолвный приказ следовать за ней. Не успев даже попрощаться с Гером, я припустила следом и пристроилась в шаге за ее спиной.

Глядя на бабушку, сохранившую безупречную осанку, несмотря на прожитые годы, я испытывала чувство, близкое к оторопи. Из женщин в моем окружении набралось бы от силы трое, и пропасть между ними и мной походила скорее на различие видов, чем на несхожесть людей. Даже Аронис, которая была на пять лет младше меня, уже заслужила славу девочки с отменными манерами и превосходным навыком вышивания. Обо мне же в ее возрасте отзывались разве что как о непревзойденном мастере по ловле лягушек.

— А, вот ты где.

— Да, госпожа, будут какие-то поручения?..

Пожилая служанка, вытиравшая посуду, при виде меня за спиной госпожи на миг застыла от изумления. Я изо всех сил пыталась спрятать ноги без туфель и зажатую в руке туфлю, но бабушка самым невозмутимым тоном отдала распоряжение:

— Там, где цветет пеллатрис, найдешь заблудившегося мальчика. Проводи его наружу.

— Слушаюсь… госпожа.

— Ах да, и подбери пару туфель впору этой девочке. Если хорошенько поищешь, найдутся из моих старых, что еще не выбросили.

— Слушаюсь.

Опустив глаза, служанка поставила чашку и быстрым шагом проскользнула мимо нас с бабушкой. Ее поведение, будто она стала свидетельницей чего-то неподобающего, было мне вполне понятно. Ведь при виде накрытого посреди сада чайного столика у меня возникли схожие мысли. Почему до сих пор не возникло правил приличия, позволяющих залпом осушить чашку за пару секунд и сразу уйти? В этом мире несчетное множество нелепых условностей.

— Садись.

Бабушка, словно утомившись, опустилась на стул и протяжно выдохнула. Когда она сняла шляпу с полями, взгляду открылись ее тронутые сединой волосы. Робко косясь на нее, я осторожно присела напротив. Стул оказался настолько высоким, что носки моих ног даже не касались земли, отчего поясница с первых же секунд заныла от неудобства.

— Любишь чай?

— …Нет.

— Люблю искренность.

Взяв заранее приготовленный горячий чайник, бабушка налила напиток только себе. Будто чистую перевернутую чашку незачем было даже трогать, она принялась смаковать чай в полном одиночестве. Вскоре она и вовсе позабыла о моем существовании — ее взгляд был прикован исключительно к горячему красному чаю.

Впору было подумать, не в этом ли и заключалось бабушкино наказание. Ведь это вынужденное чаепитие, где мне оставалось лишь вдыхать запах чужого чая, неспешно тянулось до тех пор, пока бабушкина чашка не опустела до дна.

— Аранес… какое у тебя среднее имя? Фамилия твоей матери, я имею в виду.

— Приам.

Среди знати королевства Мидлшан существовала традиция вставлять между собственным именем и фамилией рода девичью фамилию матери. Однако род Приам, звучавший в моем имени, вроде бы не давал повода для столь язвительной усмешки бабушки.

— Кажется, мой способ сработал.

— Какой способ?

— Выбрасывать из головы то, о чем неприятно помнить. Будто со мной ничего подобного и вовсе не происходило.

От туманных бабушкиных речей мое внимание рассеялось, и я то и дело глазела по сторонам. До того как небо окрасится закатом, я намеревалась хоть ползать на брюхе, хоть стоять на коленях, но вымолить прощение. Ведь точно соблюсти условленное время было главным условием, если хочешь обвести матушку вокруг пальца.

— Бабушка.

Услышав мой не ко времени торжественный тон, бабушка взяла золотую ложечку, словно показывая готовность слушать. Если вы сохраните сегодняшнее в тайне, я сделаю все, что угодно. В этом и заключался мой жалкий план переговоров. Хоть я и не могла поручиться, что с такой женщиной-загадкой это сработает. Но вымолить снисхождение любым путем — это было лучшее, до чего додумалась моя голова.

— Прежде чем начнешь.

Как раз когда мое сердце заколотилось на пределе волнения, бабушка согнула палец и указала мне за спину.

— Брось то, что держишь в руках, вон туда.

Она имела в виду ту самую туфлю, что лежала у меня на коленях. Бабушка нетерпеливо подгоняла меня взглядом: мол, чего медлишь, делай как велено. Не понимая ее истинных намерений, я слегка растерянно швырнула туфлю. Отлетев назад, она упала на землю, взметнув облачко сухой пыли. Идеальная маскировка.

— Она была настолько уродливой, что мозолила вам глаза?

— Мой вкус еще не настолько испортился, чтобы считать уродливой девичью туфельку размером с ладонь.

— А почему тогда?

— Просто я слишком хорошо знаю нрав сына, которого родила.

Когда бабушка произнесла это, выражение ее лица сделалось каким-то тягостным. Звяканье ложечки, которой она лениво помешивала чай, зазвучало громче.

[…Вам нельзя сюда!..]

Отчаянный голос служанки резко разорвал благостную атмосферу, напоминавшую светские чтения. В ушах мыши, успевшей позабыть о погоне, взвыл оглушительный сигнал тревоги.