Контент удален!

Гер никогда толком не учился фехтованию, и вряд ли это когда-нибудь изменится. Настанет ли вообще день, когда мальчишка, ухаживающий за лошадьми за сущие гроши, возьмет в руки меч, стоящий больше его жалованья за пять лет? Это было столь же несбыточно, как и мысль о том, что за меч возьмусь я — женщина.

— Госпожа!

— Я же сказала не поддаваться!

Во дворе часовни двое людей, которым не суждено было держать настоящий меч, сражались на метлах. Узкая задняя дорожка, что вела к конюшням, не годилась для того, чтобы там вволю разбежаться. К тому же был слишком высок риск попасться на глаза горничной, следившей за каждым моим шагом. Меня это, может, и не пугало, но для Гера поводов трепетать хватало с головой. Ведь если нас поймают, меня в худшем случае оставят без еды на пару дней, а вот его изобьют так, что едва душа в теле удержится.

Не желая так рисковать, я придумала одну уловку. Отец уже несколько дней отсутствовал, объезжая владения, а мать была слишком занята подготовкой к приёму гостей, чтобы следить за мной. Нежданно-негаданно получив свободу, я решила вместе с Гером захватить часовню.

То ли вдохновившись моей затеей, Гер переделал метлы и смастерил подобие деревянных мечей. После полудня, закончив свою работу, он приходил во двор часовни. Мне же нужно было выпросить позволение у матери, поэтому я обычно запаздывала.

— Уворачивайтесь, госпожа!

— Да уворачиваюсь я!

Эту тренировку придумал Гер, кое-что где-то подсмотревший и услышавший, но поскольку ни один из нас не мог позволить себе настоящего наставника, со стороны это выглядело полнейшей нелепицей. По сути, мы ушли не так уж далеко от дворовых мальчишек, затеявших драку на палках в переулке. Защищающийся пятился и уклонялся от выпадов, а нападающий шагал вперёд и колол мечом.

Когда Гер защищался, его движения становились смелыми, но стоило ему перейти в нападение, как он деревенел, точно мерзлое полено. Сама мысль о том, что он может ненароком меня ранить, заставляла его робеть. Но ведь и я рисковала ничуть не меньше. Я пришла сюда, растоптав материнское доверие. Так что бояться последствий приходилось не ему одному.

— Время вышло!

Досчитав до двадцати, защищающийся получал право пустить в ход меч. Гер, наступавший на меня с неуклюжим выпадом, запутался в собственных ногах.

— А-а, госпожа!

Я перехватила самодельный меч из метлы обеими руками. Мы обменялись несколькими ударами, но под конец Гер стал сдавать позиции. Он отчаянно пытался увернуться от опускающегося меча, то и дело сгибаясь чуть ли не пополам.

— Ох!

Поймав открывшуюся брешь, я поднырнула снизу и выбила его меч ударом вверх. Оружие Гера, вращаясь в воздухе, отлетело в сторону и ударилось концом о землю. Выпустив свой черенок, я принялась сжимать и разжимать дрожащую ладонь. Сегодня победа снова была за мной, но того трепета и восторга, что в первый день, ожидать уже не приходилось.

— Гер!

— Да, госпожа.

— Ну почему ты все время мне поддаешься?

Ради этих поединков у часовни, не отнимавших и полдня, я поставила на кон буквально всё. Две аккуратные косички помогли мне усыпить бдительность матери и избежать отцовских упрёков. И мне бы даже в голову не пришло винить Гера за ссадины, полученные в бою. Разве я не повторяла ему, что синяки и ссадины — дело обычное, и никто его не накажет?

— Да вы сами отлично справляетесь, госпожа.

— Я терпеть не могу неискреннюю похвалу — это хуже любого оскорбления. Я же тебе говорила.

Гер никак не мог перестать вести себя со мной как робкий сын конюха перед госпожой. Он вспылил так, что на шее вздулись жилы.

— Это чистая правда, поверьте мне! У вас действительно есть талант к фехтованию!

— Я сейчас не о том, чтобы ты оценивал мой талант. Я говорю о том, чтобы здесь и сейчас, пока мы деремся на мечах, ты выкладывался на полную!

— Да я и так выложился изо всех сил!

— Врунишка.

Думает, я не раскусила его намерений — поддаваться только потому, что я хрупкая девица и его госпожа? Обычная приторная лесть прислуги. До чего же жаль времени, потраченного на то, чтобы ломать комедию и изображать из себя остепенившуюся барышню.

— На сегодня хватит.

Пока я с головой уходила в эти поединки с Гером, незаметно наступил второй месяц весны. Нареченный жених с каждым днем становился все ближе, а единственная моя отрада — игра с ним — уже приедалась и теряла былую прелесть.

— Госпожа…

— Ступай и ты.

— Госпожа, я правда…

— Хватит. Я же сказала, иди.

Оборвав расстроенного Гера на полуслове, я побрела прочь, бессильно опустив плечи. Еще дней десять назад я стала оставлять на скамье в часовне туфли и юбку, мешавшие драться: уж слишком мне полюбилось двигаться босиком и в одних белых панталонах. Первые три дня я еще осторожничала, боясь разоблачения, но поняв, что к часовне никто не ходит, до самого заката резвилась, словно мальчишка.

Стоило открыть дверь часовни, как навстречу хлынул солнечный свет, лившийся сквозь огромное окно под самым потолком. Радужные блики, оседавшие на давно не вытиранных скамьях, казались даже священными. Затейливые витражи, играющие всеми цветами радуги, были особой привилегией часовен — отчасти потому, что учение Джанеса позволяло проявлять любую мыслимую роскошь при их возведении.

И все же странно, что сюда никто не ходит.

Вопреки внушительному числу из восьми архиепископов и почти двух десятков епископов, учение Джанеса не принуждало к обязательному посещению служб. И хотя здесь превыше всего ценилась личная ежедневная молитва, в замке каждого знатного рода непременно обустраивали часовню. Впрочем, насколько я знала, по прямому назначению их использовали крайне редко. Вход простолюдинам туда был закрыт, а служили эти святилища лишь для семейных церемоний, поэтому сплошь и рядом пустовали больше полугода.

Вся эта ситуация была на руку лишь мне, искавшей убежище. Прижимая к груди юбку с развязанными тесемками, я забралась босыми ногами на скамью. Единственной достопримечательностью часовни было каменное изваяние божества. Три лика бога казались исполненными благодушия, но как бы я ни старалась, сделаться столь же истовой верующей, как родители, мне было не суждено. Быть может, именно в наказание за это я и заслужила участь стать нескромной барышней.

— Э-э, госпожа…

Вслед за скрипом открывшейся двери послышался голос, в котором дрожали слезы. Гер, у которого из друзей-ровесников был разве что тот тощий мальчишка, и я, запертая в четырех стенах. Ежедневный поединок на мечах размывал сословную пропасть между нами. Вот и сейчас он уже в третий раз ослушался моего приказа уйти.

— Госпожа.

— Я слушаю.

И дело было не только в разочаровании от его робости. Куда больше меня тревожила мысль, что радость, которую дарило фехтование, может так легко угаснуть.

— Госпожа Аранес.

Должно быть, за время наших встреч я успела привязаться к нему, потому что слушать понурый голос Гера было невмоготу. Руки, сжимавшие юбку, сами собой ослабли.

— Заходи, если есть что сказать.

— Но… если я зайду, мама ведь мне уши оторвет и подвесит в конюшне.

Я с недоумением уставилась на Гера, который нес все более несуразную чушь. Однако стоило увидеть его едва высунувшуюся голову, как у меня пропало всякое желание злиться.

— В жизни не слышала подобной глупости. Здесь только ты да я, кто на тебя донесет?

От моих резких слов Гер словно набрался храбрости и толкнул дверь. Его перепачканные землей ноги ступили в часовню, озаренную слепящим светом. Плотно сжатые губы мальчика, с благоговением разглядывавшего убранство, дрожали от переполнявшего восторга. Он жил и кормился возле конюшен, так что мир его был совсем тесен. Трудно было даже вообразить, каким это привычное для меня место казалось в глазах Гера.

— Какая честь…

— Садись сюда.

Сдвинув юбку и туфли, я освободила место рядом с собой. Но Гер чуть не подпрыгнул, твердя, что сесть ни за что не посмеет.

— Что вы, госпожа! Я лучше постою.

Мне не хотелось силой усаживать мальчишку, раз уж он так отчаянно упирался. Аккуратно поставив туфли на пол, я поинтересовалась:

— А твоя мама и правда говорит, что подвесит тебя в конюшне?

Мне стало любопытно: выражение казалось довольно свежим. Гер, до этого глазевший на потолок, с кислым видом опустил голову.

— Вообще-то это еще самое безобидное из того, что она говорит. Иначе вы бы точно испугались, госпожа.

— …И что же самое страшное?

Даже на мой собственный взгляд, с моим характером явно было что-то не так. Мне не было дела до того, что все вокруг как под копирку называли прекрасным и правильным. Зато ко всему запретному я рвалась всеми правдами и неправдами. Не выдержав моего взгляда, требовавшего чистосердечного признания, напряженный Гер наконец выдавил:

— Что я вырасту и женюсь на такой же женщине, как она.

— Ха-ха!

От такой неожиданности я прыснула со смеху. Его перекошенное лицо, на котором читался неподдельный ужас при одном лишь воспоминании, только раззадоривало мой смех. Гер, ничуть не обидевшись, робко заулыбался в ответ, подстраиваясь под мое веселье. В этот миг проявилась добрая, открытая сторона мальчика, которого я привыкла считать сущим слабаком. Пожалуй, если избавить его от вечной робости, из Гера вышел бы вполне толковый мужчина.

— И за что же она тебе такое пообещала?

— За обедом. Моя мама…

Воодушевленный голос Гера уже готов был взлететь под самые своды часовни, как вдруг из-за двери донесся низкий голос, от которого у нас перехватило дыхание.

— Разве ты не говорил, что в последнее время служб здесь не было?

— Там молодая госпожа.

— Госпожа?

Разговор двух незнакомых мужчин доносился из-за дверей часовни. Казалось, с секунды на секунду они войдут. Я торопливо подобрала туфли с пола и прижала к груди вместе с юбкой, затем посмотрела на перекошенное от ужаса лицо Гера. Если меня застукают в столь непотребном виде, разразится настоящая катастрофа. Я мигом вцепилась в запястье перепуганного мальчишки, уже начавшего заикаться от страха.

— Сюда, живо.