Контент удален!

Распорядок дня был определен. Мне очень хотелось отстоять это новое, столь приятное расписание, но ради этого предстояло преодолеть немало преград. Ведь тех, кто подозревал меня, следил за каждым шагом и был вечно мной недоволен, здесь хватало на каждом углу.

— Госпожа.

Каждое утро ко мне приходит горничная: приносит воду для умывания и расчесывает волосы. Сколько себя помню, с приветливым лицом служанки почти не появлялись. Спала я так беспокойно, что даже на то, чтобы перестелить постель, уходила уйма времени, а добудиться меня было почти невозможно — я ни разу в жизни не встретила гувернантку вовремя. Утреннее дежурство у меня было так изнурительно, что постоянную горничную мне назначать не стали: они ходили ко мне по очереди.

— Вы уже встали?

— И шторы сама раздвинула.

— Вороны от изумления побелеют. Если госпожа и дальше будет такой, как в эти дни, я, чего доброго, и сама помолодею, точно в девичестве.

— Ты мне только волосы причеши. Нет, собери. То есть лучше заплети. Да покрепче, чтобы коса не распустилась.

— Слушаюсь. Хоть заплести, хоть распустить — сделаю всё, как госпоже угодно.

Я-то думала, что подстраиваться под других и угождать им — дело страшно трудное, но на поверку в этом не оказалось ничего сложного. Достаточно было просто не делать того, к чему все привыкли. Стоило мне закрыть рот и притвориться тихоней вроде Аронис, как окружающие тут же расслаблялись и переставали обращать внимание на мои проделки.

Усевшись перед зеркалом, я прижала большие пальцы к припухшим векам. Горничная, еще раз хорошенько разгладив одеяло, вернулась и встала за моей спиной. Небольшое зеркало едва захватывало ее плечи. В то утро мир в зеркале, отражавший спальню, казался на редкость ярким и красочным. Чтобы не выдать тайну, я опустила уголки губ; мои золотистые глаза и рыжевато-каштановые волосы в отражении казались какими-то особенными.

Выбрав зеленую ленту, горничная — видимо, вспомнив мою просьбу о косе — принялась демонстрировать чудеса ловкости рук. Она и понятия не имела, что коса идеальна для беготни на свежем воздухе. Горничная радовалась, что сделает мне прическу, подобающую юной леди, и мы встретились взглядами в зеркале.

— Всё готово?

— Пожалуй, да.

Завязав ленту изящным бантом, горничная отступила на шаг. Я резво соскочила со стула, словно жеребёнок, так что подол юбки взметнулся. Должно быть, помня, как смирно я сидела всё это время, служанка не стала делать замечаний и лишь улыбнулась.

— Госпожа, только не бегите так быстро.

Это напутствие горничной долетело до меня, когда я уже выскочила за порог и закрывала дверь. Она была права: следовало быть осмотрительнее. Благовоспитанная барышня, которая с того самого дня, как ей назначили жениха, держится с безупречным достоинством, — вот образ, к которому я сейчас стремилась. Поддаваться въевшимся привычкам и очертя голову нестись вперед — строго-настрого запрещено.

— Доброе утро, госпожа.

— Доброе утро.

— Куда вы направляетесь?

— К матушке.

Придерживая длинную юбку, я осторожно спускалась по лестнице, и всякий встречный отчего-то расплывался в широкой улыбке. Еще бы: они прекрасно помнили меня прежнюю — ту, что носилась сломя голову, сверкая панталонами и начисто забыв о длине платья. О моих стараниях сберечь драгоценный распорядок дня нельзя было слушать без слез! Я уже готова была преисполниться уважения к вороне, которая терпеливо кружит над недозрелым плодом и не срывает его раньше времени.

Утренний визит с приветствием к матери, чьи покои находились на противоположной стороне замка, да еще и этажом ниже моей спальни, требовал немалой выносливости. Если бы я могла выйти наружу, не показавшись ей на глаза, я бы давно бросила эту комедию. Попробуй тут ступать легко и плавно, когда ноги то и дело путаются в длиннющих юбках! С трудом уняв сбивающееся дыхание, я ступила в коридор.

— Ох. Хорошо ли вам спалось, госпожа?

Я нос к носу столкнулась с горничной, выходившей с корзиной белья, и ответила ей легкой улыбкой.

— Да, отлично. А матушка?

— Госпожа сейчас у себя.

Мать с ее придирчивым нравом терпела возле себя только тех служанок, которые полностью отвечали ее вкусам. Прачка уступила мне дорогу, показывая, что я могу войти, и даже не подозревала, что эта обычная учтивость вынудила меня шагнуть за дверь совершенно неподготовленной.

— Матушка.

Всякий раз, встречая мать, которая вставала с первыми лучами солнца и уже была безупречно убрана с головы до пят, я невольно ощущала, как сжимается сердце. Чем ближе я подходила к этой безукоризненно красивой женщине, тем сильнее меня давило глупое чувство собственной неполноценности, и я смотрела исключительно себе под ноги. Мать, стоявшая у окна в углу комнаты, обернулась в самый выверенный момент. Ее холодные черные глаза быстро смерили меня с ног до головы, словно оценивая товар.

— Кто тебе это сделал?

— Вы о чем?

— О прическе.

— Горничная. Сказала, так выглядит аккуратно.

— Я спросила лишь потому, что тебе к лицу, так что незачем так нервничать.

Слегка поправив собственную собранную прическу, мать не спеша повернулась ко мне. Возможно, благодаря птичке, присевшей на оконный карниз, черты ее лица чуть смягчились.

— И сегодня снова идешь молиться?

— Да.

Во внутреннем замке, где жили в основном члены семьи Рудиг, находилась часовня, возведенная виднейшими зодчими эпохи. За исключением особых торжеств, вход туда разрешался лишь членам рода, так что посторонние там почти не появлялись. В надежде заслужить материнское соизволение я застенчиво продемонстрировала выбранные туфли и юбку.

— Аранес.

— Слушаю, матушка.

Мать закончила расставлять чайные чашки на небольшом столике и грациозно шагнула вперёд. Ее шаги — ни слишком шумные, ни чересчур тихие — замерли прямо передо мной. В то самое мгновение, когда я опустила глаза, боясь выдать свои мысли, ко мне потянулась ее рука. Невесомая и мягкая, словно кошачья шерстка, ладонь легко коснулась моей щеки.

— Аранес, посмотри на меня.

Людей из рода Рудиг отличали рыжевато-каштановые волосы и глаза цвета яичного желтка, отчего их часто сравнивали с закатом. Мать же, урожденная дочь дома Приам, унаследовала цвета своего рода — черные и холодные. Черные глаза и смоляные волосы превосходно вязались с ее стремлением к безупречности во всем, словно были созданы друг для друга.

И вот эта женщина теперь гладила меня по щеке, пока я стояла, понурив голову. В тот миг мне стало искренне стыдно за то, что я ее обманываю. Колючая, словно шип, правда с пугающей силой подступила под самый язык. Я с трудом сглотнула слюну, заталкивая ее обратно, на самое дно совести.

— Тебе так не по душе эта помолвка?

— Не по душе. Но разве что-то изменится, если я скажу «нет»?

— Разумеется, нет. Если не ты, придется идти Рони. Да и неизвестно, согласятся ли они заменить тебя на нее.

Моя перемена — ведь раньше я и близко к часовне не подходила — наверняка казалась матери крайне подозрительной. Отчитай она меня, как обычно, я бы проглотила ложь со сладким облегчением. Но я была просто круглой дурой, не способной ни упрекнуть мать за то, что ее нежность лишь взрастила во мне шип правды, ни стать честной и послушной дочерью.

— Тебе тяжело из-за помолвки?

— Я иду в часовню не потому, что мне тяжело.

— А почему же?

— Потому что мне там нравится. Там спокойно на душе и забываются все тревоги.

— Вот как.

Мать еще долго гладила меня по щеке после того, как я умолкла, и лишь затем опустила руку. Ее проницательный взгляд не упустил из виду мои надутые губы. И хотя тысячи невидимых игл в этом взоре кололи меня, требуя выдать правду, я стойко выдержала.

— Искать душевного покоя не где-нибудь, а у бога — это можно лишь приветствовать.

— Значит, я могу пойти?

— Чем ты там будешь заниматься, одному богу известно, но так и быть, ступай. Твоей матери все равно недосуг — нужно готовиться к приему гостей.

Казалось, она поверила мне лишь наполовину, но так или иначе, соизволение было получено. Прежде чем мать успела передумать и взять свои слова обратно, я поспешила поблагодарить ее. Выскребая из памяти остатки почти забытого этикета, я едва заметно присела в реверансе. Судя по выражению лица матери, получилось у меня из рук вон плохо.

— Ступай.

— Слушаюсь.

— Погоди. Только не бегом.

Мать лишь одернула меня, заметив, что я прибавляю шаг, но задерживать не стала. Я снова повела себя как неразумное дитя, поддавшись нетерпению. Едва ли не на цыпочках, словно танцуя, я выскользнула из покоев матери. Но стоило мне аккуратно притворить за собой дверь и повернуться, как обе ноги, доселе смирно прятавшиеся под юбкой, пустились вскачь. Я неслась вперед, подобрав подол обеими руками, а в груди боролись пьянящее чувство свободы и укоры совести.

— Госпожа!

— Потом!

Всякий раз, когда я рисковала споткнуться, горничные в ужасе прерывали работу. Впрочем, виной всему были лишь захлестнувшие меня чувства — я бы ни за что не упала. Оказавшись во дворе и убедившись, что на меня никто не смотрит, я сбросила с ног туфли с болтающимися завязками.

Опаздывать не хотелось. Вцепившись в неудобные туфли, я что есть духу припустила вдоль каменной стены. Я лавировала между дюжими молодцами, тащившими на плечах свиные туши, и выделывала ловкие трюки, подныривая под длинные жерди с подвешенными бидонами молока.

Главный замок и башни, где жила семья, располагались во внутреннем кольце крепости, а рабочие места и жильё прислуги находились между внутренней и внешней стенами — в так называемом внешнем замке. Позади задних ворот, через которые доставляли фрукты, вино, молоко и мясо, пролегал короткий путь к часовне. Стражники у входа в этот проход бдительно следили за десятками въезжающих и выезжающих повозок. Я кивнула знакомому стражнику и босиком помчалась по колее. Порой узнававшие меня слуги замирали и снимали шляпы, но мне было не до церемоний: половине я отвечала на поклон мимоходом, а вторую половину попросту игнорировала.

Когда повозную дорогу заполнял аромат распустившейся фиолетовой глицинии, это означало, что весна окончательно вступила в свои права. А к тому времени, как пышные гроздья глицинии осыплются, должен был явиться и нареченный жених, о котором ходило столько слухов.

— Госпожа Аранес!

Гер, ободравший с метлы прутья и оставивший один черенок, вскочил на ноги и замахал мне рукой. Часовня с остроконечной крышей была единственным местом, способным укрыть меня от этой весны.

Ради этого убежища я даже проглотила шип правды. Вволю насладиться своей свободой, которой суждено угаснуть к приезду жениха, исчерпать ее сполна — вот какой распорядок дня я так отчаянно стремилась защитить.