Контент удален!

Если бы не припрятанное тайком яблоко, завтра поутру меня вполне могли обнаружить умершей от голода. Ужин, за которым, казалось бы, должны были кипеть разговоры о помолвке, мигом превратился в судилище, стоило мне признаться, что я знать не знаю никаких Рейгро. Все началось с упреков, как можно было за столько уроков ничему не научиться, а закончилось отповедью за трех гувернанток, которых сменили по моей милости. В итоге, так и не выведав ничего важного, я была выставлена из-за стола, лишившись даже недоеденного куска хлеба.

Хрусь. Хруст, с которым я откусила румяный бок яблока, растворился в ночном ветре. Горничные, решив, что я повесила нос из-за взбучки, на диво шустро постелили мне постель. Закончив пораньше, они прямиком направились к своей следующей цели — в спальню Аронис напротив. Теперь они посвятят остаток ночи расчесыванию кудрей Аронис.

Воспользовавшись тем, что надзор ослаб, я выскользнула из спальни и поднялась на самую верхушку башни с золотым колоколом. Попасть сюда можно было, преодолев каменную лестницу в конце коридора и пройдя сквозь деревянную арочную дверь. Звонить в этот золотой колокол дозволялось лишь чародею, и только по приказу старших в роду. Говорят, его звон разносился в дни свадеб, когда кто-то из семьи умирал, или же в случае тревоги, возвещая о необходимости бежать в укрытие.

— Жених.

Бодрящий кислый сок перекатывался на языке. О моей помолвке, как выяснилось, не знала одна лишь я — новость была известна всем, от последней горничной до мясника Тепи из замковой лавки. Но сколько ни толкуй о женихе, для меня он оставался невидимкой, скрытой за размытым сроком в два месяца. А так как мужчин вокруг я почти не видела — одних только братьев, — мое воображение быстро заходило в тупик.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как представлять себе обычного благородного мальчишку: статного, как крепко сложенный Арокс, шебутного, как ехидный Амет, и симулирующего болезни, чтобы отлынивать от занятий.

С той самой секунды, как прозвучало слово «брак», в мыслях, бунтовавших против него, шла непрекращающаяся война. В голове не укладывалось, что какой-то еще не оперившийся мальчишка сможет связать меня по рукам и ногам.

Может, обращаться с ним так же, как с братьями? Пару раз хорошенько подраться — глядишь, и начнет слушаться.

Радовало хотя бы то, что суженый мне ровесник. В моих мыслях он рисовался тощим недомерком, даже худее Амета, и плаксой, ревущим точно отлученный от вымени жеребенок. Разумеется, тут не обошлось без моих собственных сокровенных желаний.

Мальчишка, который с легкостью и без всяких сомнений, будто по праву рождения, изменит мое имя и мою жизнь. Уж лучше бы он оказался вечно чахнущим доходягой, готовым разреветься от малейшего дуновения ветерка.

Прислонившись к золотому колоколу, я прилегла на бок. Глядя на ночное небо, усыпанное бесчисленными звездами, я ощутила смутную зависть. Ведь этому небу ведом край света — тот самый, который я, должно быть, смогу увидеть лишь после смерти.

— Помолвка…

Пожалуй, это было самое масштабное и кошмарное потрясение за всю мою жизнь. И больше всего возмущало то, что столь важным событием стал приезд жениха через два месяца — вещь, в которой от моей собственной воли и мнения не зависело ровным счетом ничего.

Неужели я хочу чего-то дурного? Всего-то желаю, чтобы события в моей жизни — большие и малые — случались потому, что я сама этого захотела, и по моей собственной воле.

— Госпожа?

В этот момент я как раз разглядывала в лунном свете оставшийся от яблока огрызок. Услышав голос, подкравшийся внезапно, словно безногая змея, я от испуга вздрогнула всем телом. Из темноты в полосу лунного света вышел чародей в скромном балахоне.

— Госпожа Аранес?

— Да, это я.

Со стуком поставив фонарь на пол, чародей прищурил один глаз.

— И почему же вы не в постели в столь поздний час?

— Не спится.

— Из-за жениха?

Мы со слеповатым в темноте чародеем были в неплохих отношениях. Прежде я, благоговевшая перед самим званием чародея, изрядно докучала этому старику. Да и на то, что после очередного матушкиного нагоняя я сбегала на верхушку башни, он тоже всегда закрывал глаза. Хоть я и знала, что в наше время все ремесло чародеев свелось к врачеванию да предсказаниям судьбы, мне все еще нравилось само это слово и то, что за ним крылось.

— Значит, и вы всего лишь юная девушка. Теряете сон из-за жениха.

— Не от предвкушения я его теряю.

— Какова бы ни была причина, виной тому само существование жениха.

Меня бесило одно: до совершеннолетия еще ждать и ждать. Мне даже возразить не позволяли, а мои слова не имели никакого веса. Да и способности толково упорядочить роящиеся в голове мысли мне пока не хватало. Разве что оставалось, словно неразумному дитю, швырнуть яблочный огрызок на крышу.

Я нарочно сделала вид, что почти не обращаю на него внимания, и лишь молча наблюдала, как огрызок яблока соскальзывает по скату крыши башни. Увидев это, чародей со смешком махнул рукой, словно признавая поражение.

— У этого старика и в мыслях не было вас расстраивать.

— Дело не в тебе, так что не бери в голову. Я вообще всегда злая.

— Всегда?

— Да, всегда.

Матушка раза три-четыре в год твердит одно и то же: почему ты попираешь наставления великого рода, отказываешься от уготованной роли и заришься на то, что причитается братьям? Должно быть, из-за моего строптивого нрава от таких нотаций во мне лишь крепнет дух противоречия. Играть с младшей сестренкой Аронис да перелезать через забор — вот и все моменты счастья за всю мою жизнь, так что моему недовольству, раздувшемуся словно ядовитая жаба, сдуваться явно не грозило.

— Госпожа.

— Что?

Чародей, который, как я думала, уйдет, закончив свои дела, отодвинул фонарь и примостился рядом. Мне было не по себе оттого, что старику приходится садиться на холодный пол, но сам он выглядел совершенно невозмутимым. Я подобрала подол юбки, уступая ему побольше места.

— И как же помочь госпоже сменить гнев на милость?

— А тебе-то какая забота?

Даже родная мать лишь твердила, чтобы я перестала дуться, но ни разу не спросила, отчего я злюсь. Зачем же чародею встревать в мои обиды, о которых никто и не спрашивал?

— Помогать семье Рудиг жить в благополучии и счастье — мой долг.

— Долг?

Мой долг был предрешен: выйти замуж за наследника дома Рейгро и родить сына. И пусть даже говорить о нем вслух было тошно, но обязанность печься о чужом благополучии и счастье казалась ничуть не менее изнурительной.

— И почему из всех обязанностей на свете ты выбрал именно эту? Ты ведь мог выбирать, чародей. Ты же мужчина.

— Госпожа, я вполне доволен своим долгом.

Огонек в фонаре, не выдержав набежавшего ветра, стал угасать. Заметив это, чародей занес ладонь над слабеющим пламенем. Мне не было до этого дела, и я безучастно сидела, подперев подбородок. Вдруг бок обдало обжигающим жаром, и я повернула голову. Под дряхлой морщинистой рукой возрожденный огонь яростно взревел. Пламя вздыбилось, словно защищающая щенков дикая собака. Повеяло таким жаром, будто оно готово было разбить стекло и вырваться наружу.

— И вы тоже вольны выбирать свой долг, госпожа.

Договорив, чародей поднял фонарь за ручку и протянул его мне. Закатно-алый свет окутал теплом даже кончики моих пальцев.

— Ого, как тепло!

Нам рассказывали, что свергнутый король люто ненавидел чародейство и суеверия и больше десятка лет приказывал хватать всех чародеев без разбору и закапывать заживо. Учение Джанеса, основа королевства Мидлшан, тоже клеймило чародейство уловками шарлатанов. Но огонь не умеет лгать. Вспыхнувшее по своей воле пламя смогло одолеть даже порыв ветра. И это было истинным доказательством того, что чародейство существует на самом деле.

— Как ты это сделал? Ты умеешь создавать огонь?

— Тут и тайное искусство, которому обучил меня покойный отец, а еще…

Чародей оборвал фразу на полуслове и приложил указательный палец к губам.

— …Тайна, от которой зависит моя жизнь. Поэтому вы должны свято хранить ее, госпожа.

— Не бойся, я никому не скажу.

— Я знал, что вы так скажете, госпожа.

Окажись кто-нибудь сейчас на вершине горы, он запросто мог бы принять фонарь на башне за белый свет звезды. Наверное, люди шептались бы, что отяжелевшая звезда упала прямо на башню. Сидя спиной к ветру, я не сводила бережного взгляда с алого пламени.

— Вам кажется, будто у братьев гораздо больший выбор… но так ли это на самом деле?

Казалось, древнее сказание, погребенное под толщей земли, воскресает прямо в моих ладонях. От переполнявшего меня восторга я то и дело пропускала мимо ушей слова чародея. Стоило мне увлечься чем-то одним, как я тут же упускала все остальное — именно за этот недостаток мать без конца отчитывала меня.

— Семья — это лес, госпожа. Деревья, растущие в этом лесу, рождаются на одном месте и на том же самом месте встречают свой конец.

— …Хочешь сказать, я — дерево?

— А может, и нет. Быть может, вы — звезда.

Чародей был человеком ученым и выражался замысловато, но суть я уловила. До сих пор никто и никогда не говорил мне, что не стоит смотреть лишь на то место, к которому прикованы братья.

— У меня тоже выбор был невелик, госпожа. Погибнуть, как отец с братьями, или всю жизнь скрываться. Приходилось жить, выбирая лишь из этих двух зол.

Поняв, что время вышло, чародей забрал остывающий фонарь и опустил его на каменные плиты, пояснив, что скоро здесь пойдут горничные. Должно быть, долгие годы он в одиночестве сидел на вершине башни, зажигая и гася этот огонь. Мне было знакомо одиночество человека, хранящего тайну: когда-то, солгав матери, будто не таскала пирог с лесной малиной, я тоже чувствовала тоску. Чародей доверил мне секрет, сбереженный сквозь зыбкое, словно лунная тень, одиночество. Хотя стоило мне лишь открыть рот, и все эти прожитые годы пошли бы прахом.

— Чародей.

— Слушаю.

— А я… тоже так смогу?

Стань я чародейкой, смогла бы перемахивать через ограду без помощи братьев или даже обернуться птицей и взмыть в небо. За это короткое мгновение мое воображение расправило крылья и успело слетать к самой реке Рудер.

— То ведомо лишь звездам. Этому старику знать не дано.

— А откуда это знают звезды?

В свете фонаря улыбка чародея показалась мне загадочной. Но в то же время от нее веяло теплом — так смотрят на любимую внучку.

— Сперва нужно найти то, чего вам хочется, госпожа.

— …Чего мне хочется?

— А уж потом спросите у звезд.

Я как раз пыталась уложить в памяти эти непонятные слова, когда снизу, поднимаясь по увивающему башню плющу, донесся девичий смех — горничные закончили дела. Чутье чародея оказалось на редкость точным.

Мое доверие к нему взмыло ввысь, едва ли не касаясь тех самых звезд. Сперва найти то, чего хочется мне самой, а уж затем спросить у звезд… В жизни, увядавшей от одного только слова о женихе, затеплилась надежда. Хотя для матери, велевшей сидеть смирно до самого приезда гостей, эта новость стала бы настоящей катастрофой.