Когда пришёл день рождения председателя Сон Хён Гука, пиар-служба «Касл Групп» сбилась с ног. Внимания к «Касл Групп», что гордо занимала первое место в деловых кругах, было ровно под стать её положению. И доброго, и дурного.

Оттого сотрудники отеля «Касл», где проходил приём, из кожи вон лезли, лишь бы не допустить ни единой оплошности. Забот хватало: и музыку подстроить, чтобы играла не слишком громко, и цветы подобрать такие, чтобы аромат не был чрезмерным.

Но, несмотря на все старания, дни рождения председателя Сона неизменно называли безвкусными и расточительными. Своего рода одержимое стремление не показаться пошлым лишь прибавляло этой пошлости веса.

«Магнат из простолюдинов».

Хён Гук читал газету с заметкой о себе и хмурил брови. До смерти опостылел ему этот титул, приклеенный к трём слогам его имени. Как ни старайся, как высоко ни поднимайся — ярлык простолюдина было не стряхнуть. И «хорош для простолюдина», и «что с него взять, простолюдин» — всё до единого.

Сословность эта, положим, была лишь на словах. Ни спеси благородных, ни их идеи об избранности напоказ не выставляли. Да и самих благородных было наперечёт. Но это меньшинство занимало почти весь правящий слой общества. Там они и укрепляли своё сословие. Признавая чужой круг — и всё же проводя черту, сходясь накоротке — и всё же отвергая.

Уж лучше бы презирали в открытую — тогда хоть было бы чему противостоять.

Проглотив горечь, Хён Гук встал перед зеркалом. К их скрытому пренебрежению он давно притерпелся. В его молодые годы сословная рознь была не слабее, а то и злее нынешней. Он и вправду чувствовал: чем выше его положение, тем сильнее настороженность и презрение знати.

Оттого порой ему думалось: не будь он магнатом, не вторгнись он в их владения — может, и не пришлось бы сносить это скрытое презрение.

— Отец!

Тут раздался жизнерадостный голос. Это был Тэ Чжу — заскочивший домой лишь переодеться и уже поспевший сюда. За сыном, что со смехом протягивал огромный букет, стояла дочь с лицом, точь-в-точь как у него самого.

Хи Чжу смотрела на отца, окружённого членами правления и принимавшего поздравления. А потом попробовала представить на том месте себя.

Стоило подумать о своей внешности, что походила на отцовскую, о своём таланте, что походил на отцовский, да и о своём нраве, что походил на отцовский, — и отцовское место казалось её собственным по естественному праву.

Как раз тут она встретилась с отцом взглядом. Гордая улыбка на его лице была ей непривычна, но отец махнул рукой — мол, иди сюда. Невольно затаив дыхание, Хи Чжу поднялась с места — и в этот самый миг…

— Сон Тэ Чжу, ты чего застыл? Подойди, поздоровайся.

Отец звал вовсе не её, а сидевшего позади Сон Тэ Чжу.

Хи Чжу уже было собралась снова сесть, но передумала и всё-таки пошла к отцу. Отец на миг растерялся, но тут же придал лицу нужное выражение. Похоже, к славе человека, прижившего внебрачное дитя, ему не хотелось добавлять ещё и славу отца, что помыкает собственным ребёнком.

Хи Чжу отвесила членам правления вежливый поклон.

— Здравствуйте. Меня зовут Сон Хи Чжу.

Среди повисшей на мгновение тишины прорвался неловкий смешок. А следом потянулись совсем уж пустые любезности. И наслышаны, мол, о ней от председателя, и не знали, что дочь такая красавица. Явная ложь, но наблюдать за лицом отца было забавно.

Похоже, его выворачивало от того, что внимание и благосклонность, предназначавшиеся любимому дитяти, перехватило дитя нелюбимое.

— А вот и вы!

Приближённые особняка встречали Чон У. Особняк великого принца Ли Ана не знал гостей. Даже если и намечалось семейное торжество, правило было одно — Ван являлся во дворец; а положение Вана, не позволявшее приближать к себе кого-то запросто, оставляло его почти без друзей.

Оттого-то Чон У был едва ли не единственным чужаком, кому доводилось наслаждаться красотой и роскошью особняка великого принца Ли Ана.

Пройдя внутренний двор особняка, Чон У поднялся на веранду, и приближённые засуетились следом. Понесли в кабинет любимые Чон У инжир, крекеры и цветочный чай.

— Благодарю, угощусь.

Не забывший поблагодарить Чон У как раз склонил чашку, когда…

— Рано ты сегодня.

В кабинет вошёл Ван с равнодушным лицом. В этот миг гомонящие рты приближённых разом смолкли. Каждый раз в такие мгновения Чон У особенно ясно ощущал, что Ван — великий принц этой страны.

Чон У знал Вана с восьми лет. При посторонних приходилось держаться на «вы», но наедине они запросто перебрасывались крепкими словечками, как всякие парни их лет. Ведь он знал о нём всё — и как тот злился, зубря таблицу умножения, и всю ту ерунду вроде того, как он ревел, свалившись во время футбола.

Оттого, когда в нём проступал великий принц страны, ему делалось не по себе. Будто это и не тот друг, которого он знает. Впрочем, длились такие мгновения недолго.

— Ух, до чего сладко.

Ведь лицо привереды из детства и лицо того, кто и теперь не выносит сладкого, не так уж и различались.

— Ты что, в такой час тренировался? — спросил Чон У, глядя на капли воды, стекавшие с его волос.

— Жарко.

— В октябре-то?

— С самого утра по телефону с отцом-государем — вот всё нутро и полыхает.

— А-а.

Похоже, ему снова влетело.

— А нынче за что?

— Да кто ж его знает. Раскричался, чтоб я не смел близко сходиться с Юн И Ран.

— С Юн И Ран?

— …

Ван, только что готовый выложить всё как на духу, вдруг спохватился и прикусил язык. Судя по тому, как он, раскрыв складной веер, принялся им обмахиваться, ему было невмоготу от досады, — но говорить об этом или нет, он всё никак не мог сообразить.

— Говори, не бойся. Я и так всё знаю.

— Что именно?

— Что Юн И Ран прочат в наследные принцессы.

— А ты откуда это знаешь?

— Ты никак забыл, что мой отец — премьер-министр?

— А…

Только тогда Ван кивнул и со щелчком сложил веер.

— Погоди, а ты с Юн И Ран близко знаком?

— Какое там близко. Перебросились от силы парой слов.

Чем дольше он думал, тем сильнее раздражался — Ван снова насупился.

— Мол, с той, что станет женой брата, негоже мне слишком сближаться — как бы пересуды не пошли.

— Он просто загодя осторожничает.

— Так ведь если всё равно родными станем, разве не лучше ладить?

Чон У невольно усмехнулся. Забавно было, что Ван, с виду холодный как лёд — из такого и капли крови не выжмешь, — думает о вещах таких тёплых, до умилительного уютных.

— Слушай, а ты бы смог жениться без любви?

— С чего вдруг?

— Ну вот брат женится, и Юн И Ран — тоже. Без любви. Ты, говорю, смог бы?

— Да как сказать… — протянул Чон У, глядя на не на шутку серьёзного Вана. Тема, о которой он прежде толком и не задумывался.

— Раз надо — значит, женюсь.

Но ответ был прост. У Вана рот раскрылся от изумления.

— Ты, оказывается, вот такой?

— А что, ты хочешь жениться по любви?

— А разве это не само собой разумеется?

Вана потрясло, что даже Чон У, на которого он полагался, спокойно допускает брак без любви. Он и так знал, что тот — хладнокровный тип, лишь притворяющийся сердечным, но чтоб настолько без всякой романтики… И чему только надеялись его выучить, приставив такого в товарищи для учёбы?

— Просто смирись. Смиришься — и легче станет.

— А если не смогу смириться?

— Тогда это уже государственная измена.

— …

Вану нечего было ответить, и он притих. Как и сказал Чон У, для королевской семьи покорность была судьбой. Единственным смыслом и долгом их существования было — не растерять честь и величие, что копили предки.

Но оберегать престол и святыни династии — это дело отца-государя да старшего брата.

— Ничего. Уж я-то смогу. Жениться по любви.

— Высоко замахнулся, дружище.

— Брата отец-государь любит, оттого и вмешивается во всё — и в брак, и в прочее. А со мной иначе, — сказал Ван с самым простодушным лицом.

— За кого я женюсь — ему и вовсе будет всё равно.

— И такое ты говоришь, уплетая инжир?

— Тебе, любимому старшему сыну, этого не понять.

— Эй.

— Не строй такую мину. Я же от хорошего настроения это говорю.

И, будто в подтверждение искренности своих слов, Ван светло улыбнулся.

Отец-государь не сумел создать счастливую семью, но в себе Ван был уверен. А если ради этого придётся отречься от долга перед короной — что ж, и на это он был готов. Ведь своим близким он никогда, ни за что не скажет: пожертвуй собой ради короны.

И если это единственная привилегия, что доступна второму сыну королевской семьи, — она его совершенно устраивала.