Половина зимних каникул миновала. А это значило, что Хи Чжу гостила в родительском доме уже больше трёх недель. Хи Чжу, что почти весь день напролёт проходила программу наперёд, понемногу начинала маяться. Как бы ни любила она учёбу, целыми днями торчать взаперти в комнате было тоскливо.

То, что она не выходила из комнаты, было её собственным решением. Не то чтобы она заискивала перед отцом. С виду вылитый жестокий делец, отец на деле был весьма добросовестным управленцем. Обыкновенно он уходил на работу до рассвета и возвращался, лишь когда садилось солнце.

А потому, даже живя в родительском доме, столкнуться с отцом ей случалось редко. Загвоздка была в Сон Тэ Чжу.

— Эй, Сон Хи Чжу!

— Ай, ну что ещё?!

Оробев от раздражения Хи Чжу, Тэ Чжу съёжился.

— И чего она вечно бесится.

Пробормотав это и обшаривая взглядом стол, Тэ Чжу заозирался. Похоже, снова что-то искал.

Всерьёз взявшийся за сборы к учёбе за границей, Тэ Чжу из последних сил бился над идеальным чемоданом. Беда была в том, что, не помня, где лежит хоть одна вещь, он хотел прихватить их все до единой.

— Слушай, ты мою авторучку, что я в том году купил, не видала?

— Не видала, искать не стану, а увижу — всё равно не скажу.

— И что ты за человек такой.

— Это ты-то что за человек? В первый раз, что ли, за границу? — спросила Хи Чжу, которую за один только сегодняшний день расспрашивали десятки раз, — с таким видом, будто её уже мутит. Ясно было: он подхватил хворь, от которой умирают, если не устроят переполох. Не навсегда ведь покидает корейскую землю, а трясётся, как бы чего не забыть, — это уж чересчур.

Был бы один Сон Тэ Чжу — ещё полбеды.

Даже отец, который, казалось, за всю жизнь ни о ком не пёкся, места себе не находил, что чего-нибудь да не собрал сыну. От лекарств на всякий случай до одного-единственного носка. Не отставала и Хан Да Ён, что наведывалась чуть не каждый день. Липла, как таракан, ворковала — а потом в какой-то неуловимый миг, со слезами на глазах, обращалась в героиню трагического романа.

— Тэ Чжу, я пришла!

Как раз снизу, с первого этажа, донёсся голос Хан Да Ён. Приходила вчера — и вот снова заявилась. Обрадованный Тэ Чжу с криком «Спускаюсь!» выскочил из комнаты.

— И мне пора выбираться.

Вскочив с места, Хи Чжу подхватила пальто. Два дня подряд наблюдать душещипательную репетицию разлуки Сон Тэ Чжу и Хан Да Ён — это уж увольте.

Выйдя из дома, Хи Чжу сразу позвонила Чон У. Долго со смехом слушавший её Чон У спросил: «Заглянешь в гости?»

— Прямо сейчас?

— Ты ведь не дома, верно?

— Ну, вообще-то да… а мне правда можно?

— Само собой.

Наотрез отговорив его приезжать за ней, Хи Чжу направилась в ближайший универмаг. Вспомнилась Хан Да Ён, что всякий раз приходила в гости с корзиной фруктов. Вот только о родителях Чон У она ничего не знала. Ровным счётом ничего, кроме того, что отец — премьер-министр.

Переводя взгляд с сушёного чая на печенье, с фруктов на рисовые пирожные, Хи Чжу выбрала набор печенья подходящего размера. Чтобы не выглядело ни расточительно, ни уж совсем убого.

Добравшись до Пукчхона [1], Хи Чжу зашагала вдоль каменной ограды. Впечатляли черепичные дома, от которых веяло духом знатных родов.

[1] Пукчхон — исторический квартал Сеула, знаменитый традиционными домами-ханоками.

Кажется, дом Хан Да Ён тоже где-то здесь. Интересно, а Сон Тэ Чжу сюда наведывался?

Шагая с этакими пустыми мыслями, она увидела вышедшего встретить её загодя Чон У. В накинутом поверх худи пальто он выглядел немного непривычно. Верно, оттого, что она всегда видела его лишь в школьной форме.

— Я же говорил — не покупай никаких подарков.

Подбежавший Чон У, увидев пакет из магазина, виновато скривился.

— Да ерунда, обычное печенье.

— Ты вечно одни сладости даришь, — сказал Чон У, с улыбкой запросто забрав пакет.

— С тех угощений, что от тебя, впору лавку открывать.

— Ты что, до сих пор всё не доел?

— Да ты столько надавала — где ж всё разом доесть.

Всласть её поддразнив, Чон У заключил, что растягивает удовольствие, и пошёл впереди. Одолев довольно крутой подъём, Чон У наконец остановился и указал на большие ворота.

— Вот здесь.

— Ух ты…

Хоть Хи Чжу и жила в роскошном особняке, перед изящным обликом ханока она не сумела скрыть восхищения. Смутно, но она ощутила, что же такое родовая слава. И, кажется, поняла, отчего про большие черепичные дома говорят «дом — как спина кита».

В тот же час Ван отдыхал во временном дворце в Онъяне. Для него, благополучно сдавшего вступительные и выпускные экзамены, не было подарка более под стать, чем горячие источники Онъяна. А главное, отец-государь был в зарубежной поездке. Такое счастье выпадало лишь в подобные дни.

Ведь отец-государь был из тех, кто вечно твердил: «Выезды особ королевской крови к горячим водам, коль скоро они не ради лечения, надлежит воздерживать».

А потому Ван, едва отец-государь взошёл на самолёт, испросил дозволения у Хвана. Хван опасался, как бы Вану не влетело, но Вану было всё равно. Он даже устроил целую демонстрацию — грозился лежать на полу Восточного дворца, пока не получит согласия.

Как только Хван дал согласие, Ван, прихватив Хёна, Сангун Чхве и всех приближённых особняка до единого, отправился во временный дворец. Думал отдохнуть этак с недельку, но собрал вещи раньше задуманного и сел в церемониальный автомобиль.

— Умоляю, пожалуйте в Восточный дворец и утешьте сердце Его Высочества наследного принца.

Всё из-за того, что из дворца пришла настойчивая весть от Сангун Пак. Ван с встревоженным лицом смотрел на пейзаж за окном. Без крайней нужды просить его пожаловать в Восточный дворец не стали бы.

— Ваше Высочество, ведь пока неизвестно, что именно стряслось, — увещевающе произнесла Сангун Чхве, прочитав, что на душе у Вана.

— Не извольте так тревожиться.

Говорила-то она так, а у самой Сангун Чхве было неспокойно на сердце. Сангун Чхве, что была кормилицей-няней Вана, знала и детские годы Хвана. В отличие от Вана, который, приглядев понравившийся цветок, срывал все до одного и ставил у себя в комнате, Хван был мальчиком, что ронял слёзы даже над одним увядающим цветком.

Приласкать бы это нежное сердце, сказать: как же ты хорош. Но, как назло, отец его был королём, а король желал сделать королём и сына. И оттого Хван не мог жить по своей врождённой природе. Любя тишину — жил под взглядами; не терпя быть на виду — стоял в первом ряду.

Так Хван и увядал. Началось всё с простого расстройства сна. Но день ото дня время сна разрасталось до неуправляемых пределов. А когда из-за этого он всё чаще стал пропускать трапезы, король повелел: заставить наследного принца бодрствовать хотя бы силой.

С тех пор Хван спал меньше и работал больше, но день ото дня делался всё нервознее и всё слабее. С мутным взглядом, точно человек, которого насильно вырвали изо сна.

О состоянии Хвана знали немногие. Отец-король, младший брат — великий принц Ли Ан, несколько сангун, что прислуживали ему вблизи, да лечащий врач из Королевской больницы — вот и все. А потому, когда приходили вот такие спешные вести, отделаться от тревоги было трудно.

— Ваше Высочество наследный принц, великий принц Ли Ан прибыл.

Когда Ван добрался до Восточного дворца, Сангун Пак доложила дрожащим голосом.

— Ваше Высочество, это Ван.

Когда изнутри не донеслось ни звука, встревоженный Ван сам объявил о своём приходе. Но и тогда ответа не последовало, и Ван тихо вздохнул.

— Сангун Пак, вели всем отойти.

— Но, Ваше Высочество…

— Не о чем тревожиться. Брат мне вреда не причинит.

Ничего не поделаешь — кивнув, Сангун Пак увела дворцовых слуг и покинула коридор. Только тогда Ван, согнав с лица улыбку и сделав его непроницаемым, отворил раздвижную дверь. Перед дверью, будто нарочно, чтобы её не открыли, валялись разбитая тушечница, сломанная ширма и всевозможная мебель.

— Ну и силища же у тебя, право слово.

Расталкивая вещи носком ботинка, Ван шёл и наконец заметил Хвана, что скорчился в углу.

— Брат.

Понизив голос, Ван потряс Хвана за плечо.

— Ван…

Хван, моргая узкой щёлкой приоткрытых глаз, слабо улыбнулся. А затем, будто рухнув, лишился чувств. Испуганный Ван суетливо уложил Хвана и поднёс палец к его носу. К счастью, тот дышал.

Судя по разившему от него запаху спиртного, он пил с самого полудня. Придворные лекари ведь строго-настрого запрещали ему хмельное, но слушать он, похоже, и не думал. Странно: во всём прочем послушный до глупости, с одним лишь вином он совладать не мог.

— Уж коли бунтовать, так против отца-государя, — пробормотал Ван и повалился рядом с Хваном. Отпустило напряжение — навалилась усталость. Дойди до ушей отца-государя, что он уснул в Восточном дворце, — обычным покаянным письмом дело не кончится, но что поделаешь. Не хотелось оставлять одного брата, что в страхе перед миром бежит от него.