Зал выпускного встал на уши. И не из-за Чон У, что вслед за постом президента студсовета отхватил ещё и честь лучшего выпускника. И не из-за великого принца Ли Ана, безупречного, как всегда.

А из-за того, что Сон Тэ Чжу, принимавший диплом, картинно взметнув ярко-синее турумаги…

— Да Ён, выходи за меня!

…взял да и сделал предложение.

В один миг застывший зал наполнился смехом. Хи Чжу хотелось со стыда сквозь землю провалиться. Судя по сидевшему рядом отцу, он чувствовал ровно то же. Едва став совершеннолетним — и туда же, свадьба ему, видите ли.

И вручавший диплом директор, и стоявший рядом классный руководитель павильона Синего дракона залились краской. А пуще всех худо было Хан Да Ён. Так пылала багровым румянцем, что впору окатить её ледяной водой.

Когда Хи Чжу впервые за всё время посочувствовала Да Ён, ей открылась картина, в которую верить не хотелось. Да Ён, что, как ей казалось, покраснела от злости, со слезами на глазах кивала.

— Что это…

Неужто это значит, что она согласна? — подумала Хи Чжу, выронив букет, что держала в руках. Но от этих чокнутых можно было ждать чего угодно.

— Отец, его правда можно одного в Америку отпускать?

— Ха…

В обычный день отец отчитал бы её — что это, мол, за манера так говорить о брате, — но сейчас не смог выдавить ни слова. Напротив, казалось, он из последних сил сдерживает гнев.

— Идём.

В конце концов отец поднялся с места. Хи Чжу тут же кивнула и последовала за ним. Выбраться из зала, где мешались ликование и улюлюканье учеников, оказалось непросто.

Стоявшие на сцене Ван и Чон У оторопели от нежданного представления.

— Это брат Сон Хи Чжу?

— Да.

— Он всегда такой?

— Да вроде того.

Взгляды обоих, смотревших на Сон Тэ Чжу, сами собой перешли на удаляющуюся спину Хи Чжу. Спина, что чуть ли не бегом устремилась к дверям, вызывала смех. Каково сейчас её гордости, как ей стыдно — можно было понять и не видя лица.

— Вот чем страшны идеалы, — мягко произнёс Чон У.

— Оттого-то и творят подобное, что живут одними идеалами.

Слова эти метили в павильон Синего дракона, где собирались идеалисты. Ван, чуть ли не сам символ Синего дракона, криво склонил голову набок.

— Выходит, помыслы павильона Красной птицы идеала под собой не предполагают.

— Ведь помысел, оторванный от действительности, — уже не помысел.

— Трус.

От того, с каким нажимом сказал это Ван, Чон У скривился так, будто это невыносимо ребячливо.

— А что такого. Трус и есть.

Пожав плечами, Ван отрезал: что дурного в том, чтобы мечтать.

За спинами этих двоих, что стояли, точно колонны актового зала, реяли стяги четырёх богов-хранителей. Разница между Синим драконом, что летает по небу без крыльев, и Красной птицей, что летает, имея крылья, была той же, что и разница между этими двумя.

Окончив церемонию, Ван сразу направился в особняк. Сказали, что из дворца приехал Хван. Накануне вечером он посетовал, что на выпускной к нему никто не придёт, — и брат, видно, как-то выкроил время. Гадать, какой же он приготовил выпускной подарок, было радостно.

— Брат!

Голос переступившего порог ворот Вана прогремел на весь двор.

— …

Ждавший в саду Хван взглядом указал по сторонам. Мол, здесь дворцовые слуги и гвардейцы, так что следи за словами и поведением. Спохватившись, Ван выпрямился.

— Ваше Высочество наследный принц.

Только тогда Хван улыбнулся.

— Поздравляю с выпуском.

— А подарок вы принесли?

— Он тебе понравится.

Уверенно кивнув, Хван посмотрел на стоявшую рядом Сангун Пак. Дворцовые слуги за спиной, будто только того и ждали, протянули лакированный ларец. Глядя на Вана, у которого от предвкушения заблестели глаза, Сангун Пак не сдержала улыбки.

— Ваше Высочество, эту картину Его Высочество наследный принц добыл с большим трудом, так что цените её.

— Картину? — с округлившимися глазами спросил Ван у Хвана. Вместо ответа Хван неспешно заложил руки за спину и поднялся на веранду.

— Хватит стоять, заходи.

— Картина? Правда она? А? — расспрашивал Ван, забыв, что вокруг полно глаз, и поднимая переполох. Раз брат так уверен в себе, это наверняка та самая картина, о которой он пел, что хочет заполучить.

— Ты этакую драгоценность под солнцем разглядывать собрался?

— А? А, нет-нет!

Торопливо замотав головой, Ван двинулся за Хваном в кабинет. Пусть это и был рослый взрослый мужчина за метр восемьдесят, но с деревянным ларцом в обнимку он был вылитый мальчишка.

Развернув картину, Ван от радости затопал ногами. Для Вана, что любил и народные картины эпохи Чосон, и кошек, минхва [1] с изображением кошки была всё равно что сокровище.

[1] Минхва — корейская народная живопись эпохи Чосон.

— Куда её повесить? В кабинете ведь лучше, чем в покоях?

— Вешать потом будешь, а пока сядь. В глазах рябит.

— Ладно, ладно.

Живо откликнувшись, Ван с кротким лицом сел на место. Хотя бы сегодня он вознамерился исполнить любое желание брата.

Глядя на этот ребяческий вид, Хван ощутил лёгкую вину. Не хотелось портить брату хорошее настроение, а между тем предстояло обратиться с просьбой, к которой не лежала душа.

— Ван.

— Да?

— У меня к тебе просьба…

— Какая?

Уловив вину на лице брата, Ван нахмурился. Вина у брата возникала обыкновенно тогда, когда ему, Вану, приходилось чем-нибудь поступиться.

— Это…

— …

— Вчера кабинет министров одобрил королевский брак.

— Да знаю я.

— Это формальность, но нужно ещё сделать предложение.

— И что — помочь тебе с этим?

— Нет, тут… кольцо, что досталось нам от матушки-государыни…

В тот же миг лицо Вана застыло холодом.

— Нельзя.

— Ван.

— Это отец-государь велел? Свататься кольцом матушки-государыни?

— …

Хван отвёл взгляд. От чувства, будто всё внутри переворачивается, Ван поднялся и распахнул окно. Но, сколько зимний ветер ни наполнял грудь, кипящее нутро не унималось.

Обручальное кольцо матушки-государыни было единственным, что она ему оставила. И отец-государь, и брат не могли этого не знать.

Что отцу-государю это не по нраву, он знал. Матушку-государыню, что — будто предчувствуя гибель в нежданной катастрофе — оставила запись о том, чтобы её обручальное кольцо перешло к младшему сыну, отец-государь, похоже, так до конца и не сумел понять.

Да и самому Вану, что нежданно-негаданно стал владельцем королевского сокровища, понять это было столь же трудно. И вот к такому Вану пришла Сангун Ли из покоев государыни и сказала.

— Её Величество тревожилась о великом принце, которому ничего не достанется.

— И оттого распорядилась, чтобы у меня был хотя бы драгоценный камень?

— Она сказала: появится любимый человек — отдай ему всё.

— …

— Прибавив, что, если есть любимый человек, — это всё равно что владеть всем.

Хоть прошло уже немало времени, Ван по-прежнему не вполне понимал, что лежало в основе этого чувства. Но одно было точно: это единственное наследство, по которому он мог вспоминать матушку-государыню. Оно принадлежало ему, и отнять его не мог никто.

— Оно моё.

— Ван.

— Ты в это не лезь. Отцу-государю я скажу сам.

Вот этим он не собирался поступаться ни перед кем.

Хван сделал И Ран предложение лишь спустя три месяца. Сцена, в которой наследный принц, любовавшийся оперой из ложи, вручал кольцо сидевшей рядом возлюбленной, вызвала бурю восторга. И больше всего гадали об одном — что за кольцо получила И Ран.

Это было не кольцо королевы Ый Хён. Ведь перед упрямством Вана, что объявил голодовку и бушевал, король выбросил белый флаг. Каким бы королём он ни был, силой отнять у сына королевское сокровище, доставшееся тому в наследство, он не мог.

На гневный вопрос короля — в кого он таким упрямцем уродился — Хван не ответил. Ведь кто угодно сказал бы, что Ван — вылитый слепок отца-государя.

Ничего не поделаешь — король повелел изготовить для наследной принцессы новое кольцо. Чтобы оно ничуть не уступало кольцу королевы Ый Хён, король не поленился самолично выбрать камень в королевской сокровищнице. Так завершённое кольцо украсило изящный палец И Ран.

Для кольца той, что играет на фортепиано, оно было, пожалуй, чересчур роскошным, — но недостатком это никто не считал.

Королевский брак наследного принца был уже на носу.