Подготовка к свадьбе наследного принца близилась к завершению. Во дворце подновляли терем, что станет покоями наследной принцессы, а в кабинете министров подсчитывали, какую выгоду державе принесёт королевский брак.

И Ран оказалась в центре внимания всей страны. Возрос интерес и к историям её детства, и к родословной семейства Юн, и к Королевской больнице. Дом её был так тесно связан с двором, что критики за типичный брак по расчёту избежать не удалось.

Но что до оценок самой И Ран, будущей наследной принцессы, — они были безупречно, до последней пылинки, положительными.

«Человек, рождённый, чтобы стать королевой».

Всякий раз, когда обнародовали будни будущей наследной принцессы, что училась игре на фортепиано в Королевском университете, люди говорили именно так. Ведь ни в чём не было изъяна — ни в изящной речи, ни в непроницаемом лице, ни в безупречной осанке, ни в красоте.

Люди были уверены: роль давно пустующей госпожи королевского дома И Ран исполнит безупречно.

Того же мнения был и король — будущий свёкор И Ран. В отличие от слабого сердцем наследного принца, И Ран не дрогнула бы ни при каких обстоятельствах. Одно то, как без тени натуги она справлялась и с суровым обучением у сангун, и с расписанием первокурсницы Королевского университета, не оставляло сомнений.

Станет наследному принцу надёжной опорой.

Так думал король, но сам виновник, Хван, думал обратное. Что безмятежное спокойствие И Ран однажды непременно перехватит ему дыхание.

Хван наведался в дом И Ран за несколько дней до сватовства. Отец И Ран обрадовался визиту наследного принца, будущего зятя, но сама И Ран немного растерялась. Всё оттого, что виделись они лишь тогда, когда встречу заранее назначал Королевский секретариат [1].

[1] Сынджонвон, или Королевский секретариат, — ведомство, ведавшее указами и распорядком двора.

Оглядев комнату И Ран, где стояло фортепиано, Хван тихо прикрыл дверь. Поняв, что визит вовсе не из лёгких, И Ран хранила молчание, пока Хван не заговорит первым.

— Скоро состоится сватовство.

— Мне это известно, Ваше Высочество.

— А после него… пути назад уже не будет.

— И это мне тоже известно.

Для той, что покорно принимает данную ей судьбу, в ней чувствовалась слишком дерзкая твёрдость. А порой — непоколебимая решимость, точно у той, кто сам избрал свою участь.

Быть может, уже тогда Хван подумал, что не сможет быть с И Ран заодно. И всё же, желая ухватиться за жалкую надежду, Хван с трудом заговорил.

— Я не сумею дорожить вами.

— …Я вам не по нраву?

— Дело не в вас.

— …

— Виною — моя собственная ущербность.

Досадливо поправив ворот, Хван посмотрел на И Ран. Разговор был не из приятных, а И Ран не выказывала ни малейшего волнения.

— Я не годен в короли. А потому не стану хорошим королём. И хорошим мужем стать не смогу. Так что…

— Ваше Высочество.

И Ран оборвала его. Тихие, глубокие глаза бесстрастно смотрели в дрожащие.

— Вы — опора этой державы.

— …

— А потому обязаны стать достойным королём. А хорошим мужем…

— …

— …можете и не становиться. Ничего страшного.

На первый слух — ласковые слова. Но холодные: не питавшие ни малейшей надежды, ни капли сочувствия. Вспомнился приказ отца-государя: хороший сын мне не нужен — стань лишь хорошим наследником.

— А если…

— …

— …если бы в моём сердце был другой человек — ответ был бы тем же?

Хван спросил, силясь удержать наворачивающиеся слёзы. То, что о своей тайной возлюбленной, скрытой ото всех, он говорит той, кто, возможно, однажды станет его женой, было и стыдно, и вместе с тем — жутко.

— Я сделаю вид, что не знаю.

Спокойно произнесла И Ран, о которой Хван думал: пусть не потрясение и не чувство предательства, но хотя бы растеряется. Оттого растерявшимся оказался, напротив, сам Хван, и он нахмурился.

— Как это… как такое вообще возможно?

— Я и в своём сердце оставлю другого, так что вам не за что просить прощения.

— …

Не вынеся подкатившей дурноты, Хван, будто спасаясь бегством, вышел из комнаты И Ран. Ему казалось, будто он говорил с непроницаемой каменной стеной.

После того не изменилось ровным счётом ничего. Сватовство прошло в назначенный день и в назначенном месте, а И Ран держалась с Хваном так, словно ничего и не было.

От бессилия — оттого, что его отчаянные метания, попытки хоть что-то изменить, не вызвали ни малейшей ряби, — Хван впал в отчаяние.

Моргнув сухими глазами, Хван поднялся с места. Когда до королевского брака остался месяц, несколько дней назад на него навалилась жестокая бессонница. За спиной вздыхающего Хвана раздалось недовольное цоканье языка.

— Ну и дурень.

Это был Ван, которому из-за истории с обручальным кольцом запретили вход во дворец.

— Ты что?

Как — в такой час?

— Запрет на вход во дворец сняли?

— Не-а.

— Тогда как ты сюда пробрался?

— Через стену перелез.

— Что?

— Сангун Пак такой переполох подняла — мол, брат помирает, — вот я и заглянул… а оно и правда так? — сказал Ван, окинув его взглядом с головы до ног. И, похоже, про стену он не соврал: к полам его одежды пристали травинки.

— Ну что, извёлся перед свадьбой? Свадебная хандра, что ли, эта, как её?

Роняя слова небрежно и усевшись рядом с Хваном, Ван прямо посмотрел брату в глаза. И чего он так трясётся, чего боится. Не по душе было, что за несколько дней, что они не виделись, тот осунулся.

— Как ни крути, свататься-то ты сам сватался — чего теперь?

— Вот и я о том.

— Жалеешь?

— Может, мне расторгнуть помолвку.

Немного подумав, Хван обронил слова, подобные бомбе.

— Ты чего несёшь. Опять напился?

Нахмурившись, Ван принялся принюхиваться.

— Странно. Вроде и не пил, а несёшь такую дичь.

— А это не дичь.

Только тогда осознав всю серьёзность, Ван взглянул на затворённые двери Восточного дворца. Услышь их востроухая Сангун Пак — быть беде.

Глядя на такого Вана, Хван достал из ящика припрятанную фотографию и протянул.

— Что это.

Вглядываясь в лунном свете в женщину на фотографии, Ван вздохнул. Это была хорошо знакомая ему дворцовая служанка из Восточного дворца. Не могло быть никакой уважительной причины, по которой наследник державы хранил бы у себя фотографию какой-то там служанки. Удручённо отерев лицо ладонью, Ван посмотрел на брата.

— И давно это у тебя?

— Да как сказать. Года три?

— Ха…

О том, что целых три года тайной любви никто и не подозревал, — Ван не мог совладать с накатившим головокружением. И при этом ещё и свататься к другой женщине — что за нрав такой, было не понять. А сверх того теперь — расторжение помолвки. Каким бы любимым ни был брат, желание врезать ему разок было не унять.

— Так что, ты и вправду задумал разорвать помолвку?

— …

— А доложить отцу-государю смелости хватит?

Когда по лицу Хвана скользнул страх, Ван прыснул со смеху. В сравнении с длинно изогнувшимися уголками губ угольно потемневшие глаза были свирепы дальше некуда.

— И что ты задумал?

— Я ему скажу.

— И как же ты ему скажешь?

— Юн И Ран я уже сказал.

— Что?

— Что есть у меня человек на сердце.

— Совсем спятил, да?

В конце концов у Вана лопнула струна рассудка, и он завёлся. Как раз когда он безо всякой цензуры сыпал всеми мыслимыми ругательствами, Хван спокойно продолжил.

— И даже не удивилась. Сказала, ей всё равно.

— А ты что думал — она скажет: „Ах, ничего не поделаешь. Расторгнем помолвку“?

— Думал, что так и скажет.

— А-а-а!

Взвизгнув, Ван вскочил с места.

— Пойду-ка я. Ещё немного этих разговоров — и сам рехнусь.

Дважды за ночь лезть через дворцовую стену ему вовсе не улыбалось, но и оставаться здесь ни секунды больше он не мог. И в тот самый миг, когда он шагнул прочь…

— Я буду просить о низложении наследника, — сказал Хван. В глазах, что испуганно обернулись, облик брата был немного странен. Немощное тело — и глаза, горящие ярким огнём.

— Что, в любовный побег податься решил?

— К ней это отношения не имеет. С ней уже покончено.

— Тогда почему?

— Просто хочу жить.

— …

— Что при таком состоянии рассудка это невозможно — ты и сам знаешь. А сославшись на записи врача… кабинет министров тоже одобрит.

Хван и сам хотел бы держаться. Пусть не хорошим мужем, но стать хорошим королём и оправдать всеобщие надежды. Но чем дольше он держался, тем вернее убеждался в одном: что мало-помалу разрушается.

А потому он вознамерился, собрав все силы до последней, набраться смелости всего однажды. Пусть его решение всех разочарует — и всё же лишь однажды.

— А потому, Ван.

— …

— Ты должен стать моей опорой.