И снова зима. При взгляде на годовой табель по лицу Хи Чжу скользнула надменная улыбка. Ни единой ошибки, ни малейшего изъяна. Безупречной вышла и внеучебная деятельность, которую она добрала с помощью Чон У. Недаром она выстроила её по треугольнику: лидерство, творческий подход и готовность служить людям.

Одобрение на досрочный выпуск выгоднее было получить до перехода в одиннадцатый класс. С рекомендацией классной руководительницы затруднений не предвиделось, да и одобрение директора не сулило особых проблем. А вот кто мог стать проблемой… так это отец.

— Отец, я хочу выпуститься досрочно.

Едва начались зимние каникулы, она завела об этом разговор, но лицо отца осталось непроницаемым. Не похоже было, чтобы он гордился, но и недовольным он не выглядел. А может, ему было и вовсе безразлично.

— Все прочие условия я выполнила, нужно лишь ваше согласие.

— А причина в чём.

— Что?

— Должна же быть причина, по которой ты хочешь выпуститься досрочно.

От неожиданного вопроса Хи Чжу замялась и пожала плечами.

— И в университет хочу поскорее…

— И работать поскорее? — спросил отец. Похоже, он прочёл план карьеры, приложенный к согласию родителя. План, что начинался с честолюбивого желания изучать менеджмент и завершался задором перенять дело отца, был правдив без единого преувеличения.

Это правдивое честолюбие, похоже, и задело отца за живое.

— Станешь ты управленцем или доктором наук по менеджменту — мне всё равно.

— …

— Захочешь работать в компании… и это ничего. Выделить тебе место — дело нехитрое.

Отец продолжал так, будто делает весьма великодушное предложение.

— Только вот речей о том, что унаследуешь меня, — не заводи.

— …Почему? — спросила Хи Чжу, стиснув лежавшие на коленях руки в кулаки.

— Потому что наследовать мне будет Тэ Чжу.

— Так почему же? — спросила Хи Чжу, не скрывая кипящего внутри. Скажи он, что ничего пока не решено, — она сто раз поняла бы. Скажи, что не может отдать ей всё, — тоже поняла бы. Ведь она с самого начала готова была к тому, что придётся делить с братом каждую пядь.

Но смириться с тем, что отец заранее решил отдать всё Сон Тэ Чжу, она не могла.

— Вы хотя бы… должны дать мне возможность посостязаться.

— С чего бы.

— …

Не совладав с подступившим гневом, Хи Чжу закусила губу. Слова отца, что провели черту, будто она и права-то не имеет тягаться с Сон Тэ Чжу, вонзились в неё кинжалом.

— А ведь я могла бы справиться очень даже хорошо.

— Мне всё равно.

Смутно она и сама знала. Что хорошо она справится или плохо — не так уж и важно. Но услышать это голосом отца было совсем другое дело.

— Ха…

Выдохнув с опустошением, Хи Чжу откинулась на спинку дивана. Обидно было, что приходится не выигрыша выпрашивать, а вымаливать саму возможность бороться.

— Сон Тэ Чжу сейчас в Америке и освоиться-то не может — и такому вы хотите отдать компанию?

— Мне всё равно.

«Мне всё равно». Отец повторял это, словно был человеком, способным произнести одни лишь эти слова. Сколько ни перечисляй недостатки Сон Тэ Чжу, сколько ни подчёркивай собственные сильные стороны — ничего, похоже, не изменится.

Привыкшая к подобным сценам, Хи Чжу переводила взгляд с отца на согласие родителя. Думая: не можешь получить честно — получи хоть грязью.

— Вот и славно. Больше объяснять не буду — просто поставьте печать.

— Что?

— Раз, что бы я ни сделала, побеждает Сон Тэ Чжу, — вам ведь всё равно, выпущусь я досрочно или досрочно брошу школу?

— Ах ты паршивка…

Отца, похоже, возмутила такая её манера, но Хи Чжу решила стать бесстыжей. Доведённая до предела, щадить отца она не собиралась.

— Ставьте печать, — сказала Хи Чжу, придвинув отцу согласие родителя.

— Не поставите — подделаю печать сама. Так и сделать?

— Сон Хи Чжу!

— Думаете, не смогу?

Даже если её противником был отец, Хи Чжу не желала проигрывать.

Ван и нынче начал день с того, что получил письмо от Хвана. После королевского брака Хвана Ван ни под каким предлогом с ним не встречался. Когда предстояло исполнять государственное дело в одиночку, он принимал это без ропота, но всякое расписание, где нужно было быть рядом с Хваном, и всякое торжество, что устраивалось во дворце, отвергал напрочь.

Реакция короля на младшего сына, переставшего бывать во дворце, была ничем не примечательна. Кроме нескольких ворчливых слов — не пренебрегай, мол, своими обязанностями — особого интереса он не выказывал.

Не выдержав, Хван доложил: «Это оттого, что я ранил сердце младшего брата», — но и на эти слова король особого внимания не обратил.

Напротив, он, кажется, счёл это за благо. С мыслью, что если между Хваном, похожим на травинку, и Ваном, похожим на огонь, возникло изрядное расстояние — то оно и к лучшему.

Но Хван вовсе не хотел отдаляться от брата. Он лишь ждал, пока уляжется гнев. Однако ожидание тянулось уже больше полугода, и не в силах ждать дольше, Хван самолично явился в особняк.

— Доложи, что я прибыл.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Так он долго прождал у ворот, но Ван не показал и волоска. Приближённые особняка, что не могли без конца заставлять ждать наследника державы, вместо Вана выслали Хёна.

— Нынче ему нездоровится, велено просить вас пожаловать в другой раз.

То, как он мнётся и выкручивается, при всём желании выглядело ложью, но Хван кивнул. Не мог же он выговаривать мальчику, которого звали «братом брата».

С того дня Хван что ни день слал многочисленные подарки и письма. Писать письма он не привык — разве что в самом раннем детстве, — и оттого ему было неловко, но нравилось, что можно излить всё, слово за словом. И мольбу простить малодушного брата, и «прости», и «скучаю» — через силу, но всё.

— И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Аминь.

В сочельник Чон У вместе с семьёй пришёл в собор. Собор и без того был из тех, где всегда людно, но сегодня толчея, казалось, была вдвое против обычного. Одно то, чтобы выбраться из собора после ночной мессы, заняло лишних полчаса.

— Это мой сын. Чон У, поздоровайся же.

— Здравствуйте. Меня зовут Мин Чон У.

Под множеством обращённых к нему взглядов Чон У держался подле отца. Стоял он с солидным лицом, и поза его казалась привычной, непринуждённой. В детстве Чон У не любил внимания и избегал выходов с отцом, но теперь принимал это вполне естественно.

Тот факт, что семья политика — всё равно что публичные лица.

Благодаря этому Чон У и его мать стали людьми, что как никто знали, как выглядеть безупречно на глазах у других. Дело нехитрое. В них было немало того, чему другие могли позавидовать, и оставалось лишь в меру это показывать да в меру скромничать.

— Сынок, у тебя где-то встреча? Что ты всё на часы поглядываешь? — спросила мать Чон У, заметив, как сын то и дело нетерпеливо косится на наручные часы.

— А, хочу попозже с другом повидаться.

— В такую-то ночь? С кем?

— Да так, с одним школьным, — равнодушно ответил Чон У. Мол, ничего особенного. Но скрыть, что кончики ушей заалели, ему не удалось, а мать была человеком приметливым.

— Сынок, ты ведь знаешь, что и друзей надо с разбором выбирать?

— …

Что значат слова матери, что, скрестив руки, улыбалась, Чон У прекрасно понимал.

Когда мать впервые встретила Хи Чжу, то так ею умилялась, а с тех пор, как узнала, что та — внебрачное дитя «Касл Групп», ни словом о Хи Чжу больше не заговаривала.

Сказать «она всего лишь кохай, которой я дорожу», — и дело с концом. Ведь и правда, ничего особенного их не связывало. Но говорить так ему не хотелось. Пусть он и не мог назвать её той, кем дорожит, — обманывать самого себя, будто она «всего лишь кохай», он не желал.