Хван, что открыл глаза лишь на исходе ночи, застонал от раскалывающейся, будто вот-вот лопнет, головы.

— Есть там кто снаружи?

То ли оттого, что голос сел, но никто не отозвался. Несколько раз зайдясь сухим кашлем, Хван откинул душное одеяло. Только тогда он увидел спящего Вана. Умилительно было смотреть на его сопящее лицо, но что-то не сходилось. Если память ему не изменяла, его младший брат должен был быть в Онъяне.

— Ха…

Моргнув привыкшими к темноте глазами, Хван неспешно оглядел комнату. Все его любимые вещи валялись поломанные.

Снова я бушевал.

От смутно угадываемой картины на него нахлынуло чувство вины перед самим собой. Отец-государь отсутствовал всего-то неделю. Всплыла ночь, когда он, вытерпев эту неделю, что тянулась как сотня лет, в конце концов забился в судорогах. В нём уживались и нежелание делать хоть что-нибудь, и желание сделать хоть что-то. Не в силах заполнить этот разрыв, он потянулся к вину — таким было последнее воспоминание.

— И ты, верно, опять убирал за мной.

Тихо проговорив это, Хван посмотрел на спящее лицо Вана. Как живо стояло перед глазами, до чего тот радовался, что наконец-то съездит во временный дворец в Онъяне, — а он, выходит, поднялся сюда из-за него; и от этого Хван казался себе жалким.

— Брат?..

Незаметно проснувшийся Ван заворочался.

— Проснулся?

— Так ты сам зашуршал.

Ещё и глаз толком не открыв, братец говорил мягко.

— Прости.

— За что?

— Из-за меня ведь ты и отдохнуть не смог.

— Да брось. От долгих купаний в источниках, знаешь, тоже приедается.

Он прекрасно понимал: тот нарочно держится с прохладцей, чтобы Хван не корил себя.

— Когда отец-государь вернётся… рассердится, наверное?

— Ну и что. Напишу покаянное письмо, и дело с концом.

— Покаянных писем я и сотню напишу.

— Тогда что?

— Он ведь снова разочаруется.

— …

— А смотреть на это мне так страшно.

Ван, что лежал на боку, подперев щёку, нахмурился.

— Вот уж пустого боишься.

— Что?

— Брат, дети на то и дети, чтобы разочаровывать родителей. Просто махни рукой. Махнёшь — и полегчает.

На этот раз нахмурился Хван. Для пустой бравады это было слишком похоже на правду — брат ведь и вправду так жил. Каждый день его бранили, а он каждый день бунтовал и не боялся писать покаянные письма. Оттого порой казалось, что он не боится ничего.

— Тебе-то бояться нечего.

— Ты о чём. Брат, ты меня за чудище, что ли, держишь?

— А есть что?

— А как же.

— И что же?

— Хм-м…

Игривый блеск в глазах Вана странно притих. Как раз когда Хван подумал, что вид у него отчего-то грустный, Ван снова заулыбался.

— Секрет.

— Чего-о, паршивец?

— А что такого. Узнаешь — и что с того?

— Ого? Да ты смеешь глумиться над самой опорой державы?

— Ага, глумлюсь.

Тот, кому не был страшен ни отец, ни разочарование брата, обладал недюжинным талантом выводить их обоих из себя. И Ван…

«Ли Ван, а ну сюда, кому сказано?!»

…был счастливее всего именно тогда, когда пускал этот талант в ход.

И это счастливое лицо Хван любил безмерно. В Восточном дворце, где все дорогие сердцу вещи оказались переломаны, Ван был единственным, что осталось нетронутым.

Пусть же так будет и впредь, — молился Хван.

Двор Королевской академии утопал в цветочном аромате. До прихода весны ещё держалась вся мощь зимы, но букеты к выпускному разгоняли стылый зимний ветер.

И в руках Хи Чжу, что направлялась в актовый зал, был большой букет. То, что вручить его предстояло Сон Тэ Чжу, было ей вовсе не по душе, но сегодня она решила потерпеть. Ведь завтра Сон Тэ Чжу уезжает в Америку.

— Сестрёнка Тэ Чжу!

Как раз вовремя, махнув рукой, подошла Да Ён. Судя по непривычно приглушённому настрою и опухшим глазам, ночь она провела в слезах.

— Вы плакали?

— Заметно?

— Ещё как.

Тяжело вздохнув, Да Ён потёрла уголки глаз.

— А ведь скоро фотографироваться — вот беда.

В этот миг Да Ён позвали её родные. Как и подобает семье, славившейся в юридических кругах родовитостью, от них веяло общей строгостью.

Кажется, стало понятно, почему Хан Да Ён зовут белой вороной в семействе Хан. Особенно двое мужчин, судя по всему — старшие братья Да Ён, обликом смахивали на героев гангстерского кино.

Ох и намучается же Сон Тэ Чжу.

Покачав головой, Хи Чжу вошла в актовый зал. Рядом с центральными рядами для выпускников были отведены места для семей. Отыскав среди них сектор павильона Синего дракона, Хи Чжу одна заняла место. Всё оттого, что отец сообщил: доберётся, похоже, лишь к концу церемонии. Видимо, задержалась командировка в Японии.

— Бедный мой папенька, как же он теперь.

Пробормотав это, Хи Чжу вспомнила сцену, что застала несколько ночей назад. В тот вечер уснувшая непривычно рано Хи Чжу проснулась поздней ночью и вышла из комнаты.

Стоило ей ступить на лестницу, как снизу, с первого этажа, донёсся смех. Отца и Сон Тэ Чжу. Невольно затаив дыхание, Хи Чжу спустилась и увидела виски, что стоял между ними.

Одна из бутылок отцовской коллекции виски, на которую Сон Тэ Чжу давно точил зубы. То ли он и вправду выпросил это виски, но лицо Сон Тэ Чжу заливала краснота. Взгляд отца, смотревшего на едва ставшего совершеннолетним сына, нельзя было объяснить иначе как любовью.

— …

Некстати ощутив пустоту, Хи Чжу вернулась на второй этаж. Ей было противно, что в конце концов она всё-таки разочаровывается. Противен был и тот, кто вынужден завидовать самой обыкновенной отцовской любви к сыну. Оттого, что не давало покоя: почему же ей этого обыкновенного не досталось.

И потому она решила снова просто чего-то захотеть. Запомнив название виски, что пил Сон Тэ Чжу. Поклявшись, что в день, когда сама станет совершеннолетней, непременно получит в подарок виски. Пусть по-детски — ничего не поделаешь.

— Ой, и премьер-министр пожаловал?

— Как же не прийти на выпускной единственного сына.

Пока мысли её всё углублялись, послышался ропот. Виной был премьер-министр Мин, появившийся в сопровождении охраны. В отличие от сына с несколько резкими чертами, отец был куда благодушнее на вид. И улыбка, с какой он пожимал руку каждому, кто её протягивал, и слово, что он ронял каждому.

Стоявшая рядом с ним красивая женщина средних лет узнала Хи Чжу.

— Ах, Хи Чжу!

Женщина с ласковым голосом была матерью Чон У. Та, с кем Хи Чжу виделась и в тот день, когда приходила в гости с набором печенья, вопреки утончённому виду оказалась немного болтушкой. До того любопытной, что в тот день Хи Чжу, отвечая на всевозможные вопросы, чуть не сорвала голос.

— Здравствуйте, госпожа.

— Сколько раз говорить — не зови меня так.

Ласково пожурив её, женщина ласково сжала руку Хи Чжу. А затем без колебаний устремилась к мужу, окружённому людьми.

— Дорогой, вот эта девочка — та самая Хи Чжу, о которой я тебе рассказывала.

— А, та самая — кохай нашего сына! Очень рад.

— Здравствуйте, господин премьер-министр. Меня зовут Сон Хи Чжу.

— С самого поступления всё время первая. Умница ведь, правда?

В мгновение втянутая в разговор с четой премьер-министра, Хи Чжу то и дело неловко улыбалась. Чувствовалось, как вокруг вспыхивают взгляды. То ли зависть с ревностью, то ли любопытство.

— А как продвигается досрочный выпуск, к которому ты, говорила, готовишься? — спросила женщина, непринуждённо взяв Хи Чжу под руку.

— Да, потихоньку готовлюсь.

— Твой оппа ведь тоже в этом году выпускается? За границу, кажется, собирался?

— Да, сегодня как раз…

— Знай я, что и ты придёшь, не покупала бы букет. Ведь Чон У куда больше обрадуется букету от тебя, чем от нас.

Охотница до колких шуток, она любила ставить собеседника в неловкое положение. А Хи Чжу и без того тяготилась тем, что изображает пай-девочку. Ей хотелось, чтобы хоть кто-нибудь подошёл и оборвал этот разговор. И в точности…

— Сон Хи Чжу.

— Отец?

Появился отец. Тот, что грозился опоздать, узнав премьер-министра Мина, тут же напустил на себя лицо дельца. И умеренная улыбка, и рукопожатие вышли у него естественно. Обменявшись несколькими дежурными фразами, эти двое, будто по уговору, отдалились друг от друга.

За это время Хи Чжу заметила, что выражение лиц четы премьер-министра, обращённых к ней, переменилось. Похоже, они и не предполагали, что она — дочь Сон Хён Гука, и на лицах мелькнула растерянность.