— Раньше для азулежу использовали разрезанную глазурованную плитку. Это архитектурный стиль с использованием плитки, который применялся не только ради эстетического эффекта, но и для защиты зданий от пожаров. Вы ведь знаете дворец Альгамбра в Гранаде?
Вместо ответа он лишь слегка кивнул.
— Он тоже построен с использованием этого метода.
— Знаменитая история о том, как португальский король Мануэл I был настолько очарован азулежу в Альгамбре, что украсил ими дворец в Синтре.
Тэ Джо прервал её плавный рассказ, дав понять, что это он и так знает. В глазах И Со промелькнуло удивление, но она не остановилась.
— Искусство азулежу зародилось в исламской культуре, но за столетия претерпело множество изменений. Яркий пример — техника майолики, то есть керамика итальянского происхождения. В 1489 году...
— Художник-майоличист по имени Никколо Пизано начал расписывать керамику разноцветными красками, а затем стал использовать светотень, чтобы придавать объектам объём. Это называется «кьяроскуро» (chiaroscuro).
Тэ Джо снова перебил её. И Со серьёзно посмотрела на мужчину, который с абсолютной точностью объяснил технику передачи объёма с помощью света и тени. В её глазах, где до этого не было и тени ожидания, внезапно мелькнуло любопытство.
— Что?
Острый взгляд скользнул по щеке И Со и встретился с её глазами.
— Нет...
И Со покачала головой. Честно говоря, такие познания в искусстве выходили за рамки общих знаний. Он словно решил окончательно доказать, что в его жилах течёт кровь директора галереи.
Но зачем?
Если он знает всё это в таких подробностях, зачем попросил её провести экскурсию?
И Со с непониманием смотрела на него. Информация, которую он выдал, перебив её, была доступна разве что искусствоведам. И при этом он смотрел на неё абсолютно невинным взглядом, словно не сделал ничего особенного. Когда ей показалось, что их зрительный контакт затянулся, она взяла себя в руки.
— Так вот, после этого узоры азулежу стали всё больше приближаться к изысканному искусству. Под влиянием Пизано...
И Со старательно игнорировала его взгляд и продолжала объяснение.
Словно пытаясь очистить затуманенный разум. Казалось, она решила, что лучшая тактика — просто не обращать на него внимания. Она говорила так же, как и всегда: логично и спокойно. Её тон был деловым, но не сухим, официальным, но довольно мягким — создавалось приятное впечатление, что даже к этой утомительной задаче она подходит со всем усердием.
Поэтому Тэ Джо решил какое-то время её послушать. То, как она то и дело бросала на него короткие взгляды, пока говорила, создавало впечатление, что она пытается уловить момент, когда он снова её перебьёт.
Его безразличный взгляд скользнул по её напряжённой щеке и остановился на непрерывно шевелящихся губах.
— Этот метод начал стремительно распространяться как мода, когда...
Голос И Со, лившийся в его уши словно песня, оказался неожиданно сладким. И этот звук издавали губы, которые так соблазнительно двигались. Налитые, пухлые губы, чей голос звучал в идеальной тональности и с идеальной громкостью. Нежные, пухлые губы. Наверняка они мягкие. И упругие. Если залезть внутрь, они выдохнут горячий воздух, и этот вздох будет сладким.
Они раздражали. Эти губы, болтавшие прямо перед ним. Раздражали настолько, что при каждом их движении ему хотелось впиться в них зубами. Если прижаться к ним так, чтобы нежная кожа стала пунцовой, сохранит ли она этот безупречный голос? Пока её красные губы не покраснеют так, что, казалось, вот-вот лопнут, а белые щёки не зальёт румянец. В его мыслях И Со уже утратила свою идеальную собранность. Именно в этот момент любопытство пронзило его разум.
— ...
— ...
Слова оборвались, и снова воцарилась тишина. И Со замолчала, почувствовав на себе его взгляд.
— ...
— ...
Она плотно сжала губы. Взгляд мужчины, смотревшего на неё, был расфокусирован. И при этом полон извращённого желания любой ценой сломать её. Ей уже до тошноты были знакомы такие взгляды.
Тишина затянулась. Она не стала привлекать к себе внимание и просто смотрела на него; вскоре его взгляд прояснился. Тэ Джо, чьи глаза до этого казались отстранёнными, слегка прищурился, глядя на неё так, словно спрашивал, в чём дело.
— Продолжай.
— Ты вообще меня слушаешь?
— Разумеется.
— И на чём я остановилась?
— На том, что под влиянием Пизано этот метод стремительно распространился.
Она думала, что он не слушает, но Тэ Джо слово в слово повторил её последнюю, оборванную фразу.
— И такие азулежу до сих пор остаются символом португальского искусства. Ты говорила, что в XVI веке люди часто брали темы для искусства из религии, войн или мифологии, а в XVII веке начался обмен с Восточной Азией. И в результате появились работы, испытавшие влияние китайского фарфора, вроде кобальтовой росписи.
— ...
Сине-белый кобальтовый фарфор. Лицо И Со, контрастное, как эта керамика, на мгновение обратилось к Тэ Джо. Прозрачно-белая кожа, чёрные глаза, в которые можно было провалиться, и промелькнувшая в них синева какой-то новой эмоции.
Ему не нужны были дополнительные пояснения. «Так это и правда проверка», — поняла она. На осознание этого не ушло много времени. Но она понимала: если сейчас начнёт мямлить перед этим мужчиной, то потеряет дар речи и не сможет отмыться от клейма блатной.
— Ты просил рассказать о картине, а не учить тебя.
Взгляд И Со, похожий на острые осколки, впился в него. Столкнувшись с этим яростным блеском, она, наоборот, спрятала свои истинные чувства. Она поняла, что не доставит ему удовольствия отреагировать так, как он того ждёт.
— Это было для того, чтобы помочь тебе понять. Большинство посетителей не знают столько, сколько ты. Кажется, ты и так всё знаешь, мне стоит продолжать?
И Со снова надела маску и вежливо улыбнулась. Это была приветливая, но дерзкая улыбка, которая не переходила грань дозволенного. И эта улыбка снова заставила беспричинное раздражение царапнуть его нервы.
— Стоит.
— Почему?
— Потому что я хочу послушать.
Его лицо, явно выражавшее, что он и так всё знает, было исполнено высокомерия.
— Ты ведь и так всё знаешь.
— Я не разбираюсь в живописи. Просто зазубрил.
— Зазубрил?
— Моя мать — директор галереи, — бросил он с таким равнодушием, словно для него это было чем-то само собой разумеющимся.
— Тогда задавай вопросы о том, что хочешь узнать. И я отвечу.
— Меня не интересует сухая теория, которую ты тут зачитываешь, как по бумажке. Я хочу знать твоё мнение об этой картине.
Тэ Джо уставился на рай невероятной ценности, сложенный из полутора тысяч плиток. На картину, которую арт-центр «Хэсин» выставлял с такой гордостью. Величественное, поглощающее всё золотое сияние и обжигающий красный цвет. Два взгляда одновременно сошлись на картине. Но каждый видел в ней что-то своё. А значит, и их впечатления были разными.
— И что скажешь?
Тэ Джо отвёл скучающий взгляд от картины и посмотрел на И Со, которая, напротив, не могла оторвать от неё глаз. Всего на мгновение, но в глазах И Со, отражавших картину, появилось такое выражение, будто она увидела сон.
— Чем для тебя является рай?
Он сам не понимал, почему спросил об этом, но слова слетели с губ прежде, чем он успел подумать. Лицо И Со, не понимавшей скрытого смысла вопроса, вскоре успокоилось.
— Что угодно, только не это место.
Вопреки его ожиданиям, что она промолчит, ответ оказался на удивление откровенным. Место, где никого нет. Место, где можно быть абсолютно одной. Пусть это даже не Ушуайя, но если такое место существует, она бы отправилась туда, хоть на край света. На долю секунды в лице И Со промелькнула тоска, но тут же исчезла.
В этот момент глаза Тэ Джо едва заметно сузились.
Это прозвучало так, словно она всеми силами не желала находиться с ним в одном пространстве. Его взгляд стал враждебным. Этим враждебным взглядом он впился в её невозмутимое лицо.
Её манеры были безупречны, но в этой её непоколебимости крылось нечто такое, что походило на презрение. Она действительно его презирает? Нет. Юн И Со с самого начала и до конца вела себя подчёркнуто вежливо. Тогда почему у него такое чувство?
Пока его нервы натягивались, как струны, Тэ Джо быстро нашёл ответ. Сама природа Юн И Со была такой, даже если она этого не осознавала. Куда её ни поставь, она везде будет торчать, как криво вбитый гвоздь, о который все спотыкаются.
Вдруг он подумал, что именно из-за такого отношения Ким Сон Хён и взбесился, и невольно усмехнулся.
— Край света?
Он снова посмотрел на картину перед собой, похожую на огненную бездну, готовую поглотить мир, а затем безразлично пробежался глазами по табличке с описанием «Рая».
Что угодно, только не это место.
Равнодушный голос И Со снова зазвучал в его ушах.
Это что, заявление о том, что она не желает иметь с ним дело? В её позе, в том, как она вынужденно стояла рядом, чётко читалась невидимая, но непреодолимая черта. Это чувствовалось даже в воздухе. Казалось, как бы он её ни провоцировал, Юн И Со всё так же будет стоять с этим выражением лица и таким же отношением. Глядя на неё, он вдруг почувствовал, как в его иссохших чувствах появилась трещина.
Интерес.
Сквозь тонкую щель пробилось чувство, которое, как он думал, давно исчезло. Сколько лет он такого не испытывал? Это было похоже на восторг от находки невероятно забавной игрушки.
— Значит, рай наступает только тогда, когда преодолеешь боль, — протянул он.
А значит, этот момент — боль, а всё, что за его пределами, — рай.
Взгляд Тэ Джо, своевольно истолковавшего её слова, холодно сузился. И Со молча смотрела на него, не понимая, что за бред он бормочет.
— Я думал, ты пришла сюда по блату и ничего не знаешь, а ты, оказывается, умеешь зубрить.
На его лице, словно издевающемся над ней за её мнимые успехи, заиграла улыбка.
— Было очень интересно.
— Тогда я пойду.
Она больше не желала смотреть на его насмешки. Решив, что её работа наконец окончена, И Со развернулась.
— Ты куда?
— ...
— Ты должна меня проводить.
— Что...
Он улыбнулся замершей И Со.
— Это же элементарные правила вежливости.
Встречать и провожать гостей. Его глаза, смеющиеся над её знанием базового этикета, смотрели ледяным взглядом.
