Услышав это, она поняла, что он ошибается. Разве она не старалась всё время его избегать? Почему он думает, что она постоянно попадалась ему на глаза?
Вскоре Гриз почувствовала, как затылок, куда упал его взгляд, заныл, и крепко зажмурилась. Он, видимо, разрешил свои сомнения и, переведя взгляд на карманные часы, коротко сказал:
— Приятно было поговорить.
Это означало: разговор окончен, выходите.
В бывшем чёрным весь день поле зрения забрезжил луч света. Она чуть не погибла от руки великого герцога, но выжила. Благословение это от Бога или проклятие — до сих пор неизвестно.
Гриз, всё это время окаменевшая, попыталась подняться, опираясь рукой о пол. Но тут послышались слова, подобные грому среди ясного неба:
— Остальные выйдите.
Мысль «хорошо, что выжила» длилась лишь мгновение.
— Ты останься.
Куинтин кивнул Стефану, чтобы тот вышел. Стефан, обеспокоенный тем, что оставляет женщину, знающую всю правду, наедине с великим герцогом, помедлил, но не смог остаться.
Скрип. Дверь открылась и закрылась, шаги двух мужчин постепенно удалились. Чувствуя, что он наблюдает за ней в одиночестве, Гриз заёрзала. Тогда он заговорил:
— Имя.
Как и при первой встрече, он снова спросил имя. Настоящее имя. Гриз не смела произнести имя, полученное от королевского дома Грандии, и губы её задрожали.
— Имени… нет. В публичном доме меня звали Марией.
Мария — распространённое имя, по два на каждый дом. К тому же она думала, что он, молящийся перед восковой статуей святой Марии, не убьёт легко женщину с тем же именем. Она хотела жить настолько, что готова была на трусливую уловку.
Он, казалось, обдумывал значение имени Мария.
— Мария…
Затем, видимо, недовольный тем, что это имя шлюхи из публичного дома, он нахмурился и спросил:
— Где ты выучила ту песню?
Он спрашивал о колыбельной Бенедикт. Ту, что она пела у окна этой резиденции и в зале гипсовых статуй, где он её застал… Гриз, глядя только на его обувь без единой пылинки, ответила:
— Выучила в публичном доме.
— У шлюхи?
Хрипло спросив, он слегка сжал её шею, заставляя поднять голову. Она ведьмовскими красноватыми глазами посмотрела на него.
Почему-то его глаза холодно спрашивали.
«У какой шлюхи? Той колыбельной ты убаюкивала ночных клиентов?»
От мысли, что эта песня звучала в публичном доме, кровь, казалось, вскипала, и на шее пульсировали синие вены. Похоже, эта песня значила для него многое.
Отведя взгляд на книжную полку, она сказала:
— Прошу прощения...
Вряд ли он тратил время, чтобы получить извинения от шлюхи. Наверняка у него была более важная цель. Пока она осторожно предполагала, он медленно разжал руку, державшую её за затылок. Когда холодная рука отстранилась, под подбородком стало ещё холоднее.
— Ох…
Он, наблюдая за Гриз, у которой по спине бежали мурашки, тихо сказал:
— Есть причина, по которой я оставил тебя в живых.
Причину он не добавил. Но по отношениям Стефана и великого герцога, которые она успела заметить, можно было догадаться.
Если он не собирается вскоре публично разоблачить, что сестра была самозванкой, и убить вместе со Стефаном, возможно, он планирует легко разделаться, связав Стефана и фальшивую сестру в сексуальной связи. На мгновение перед глазами Гриз снова потемнело.
— Я… хочу уйти из этой резиденции.
У неё было дело, которое нужно сделать снаружи. Это было близко к заветному желанию, но она обязательно должна была встретить Йоханнеса. Наверное, Йоханнес — сторонник отца или член рода Бенедикт, выживший после мятежников. Потому он три года и расспрашивал о Гриз Бенедикт…
Хотя бы ради того, чтобы не было обидно за годы, прожитые ради одной этой надежды, она не должна умирать вот так. Даже если умрёт, должна закрыть глаза, мстя за род. Под именем Гриз Бенедикт, даже если смерть будет ещё мучительнее.
— Если ваша светлость поможет мне выйти отсюда и жить простолюдинкой… я буду платить за эту милость всю жизнь.
Зная, что холодный человек не окажет такой милости, она всё равно униженно распласталась. На её спину, открытую его взгляду, упала холодная усмешка.
— Жить простолюдинкой. Голь перекатная, у которой только тело.
— …
— Значит, станешь простолюдинкой, торгующей телом?
Пусть насмехается — лишь бы позволил немного свободы.
Даже если растопчет огромной ногой, она вытерпит. Гриз была готова пожертвовать рукой, если он захочет, — настолько отчаянно.
— Я просто хочу жить. Если смогу выжить, пусть даже уродливо барахтаясь, этого достаточно для счастья.
Он вдоволь насмеялся над женщиной, рассуждающей о счастье с лицом, вжатым в пол, и пробормотал:
— Подними голову.
— …
— Причина, по которой хочешь жить. Убеди меня.
Тогда она поняла: его слова и поступки всегда на шаг отличаются от ожиданий. Он подарил редкого щенка, хотя был уверен, что сестра — самозванка. Смотрел так, будто запрещал приближаться, но просил нарисовать портрет. Пригласил на трапезу, давая последний шанс. Только что смотрел, будто убьёт, но не оставил ни царапины на шее.
Он был слишком сложен — будто раздумывал, как убить, но при этом давал жить.
Как волкодав, который, если убежать, гнался до смерти, чтобы схватить за загривок, а если заплакать — отступал на шаг и страшно кружил рядом.
В королевском дворце был такой пёс. Но тот пёс так выражал интерес…
Гриз знала: в его словах и поступках тоже есть особая причина. Но не могла понять, какая. А пока — хотела выбраться из этой резиденции, похожей на огромный гроб.
— Есть человек… которого я обязательно должна увидеть.
Подняв голову, Гриз умоляюще посмотрела на него. Он, глядя на неё сверху вниз, ответил снова не так, как она ожидала.
— Найду его.
— …
— Взамен ты должна кое-что сделать.
Он встретился с ней взглядом и едва заметно улыбнулся, будто предлагая угадать. Затем рука, державшая подлокотник, медленно переместилась к переду штанов.
— И без слов понятно, да? Шлюха ведь.
Рука, способная накрыть всё её лицо, вытянула рубаху из-за пояса штанов. Он демонстративно взял край рубахи в зубы и развязал узел на штанах.
Под одеждой обнажились чётко очерченные мышцы живота. Похожие на бугристую грязь — нет, на твёрдый камень.
Когда он медленно вздохнул, мышцы, косо прилегавшие к рёбрам, напряглись, источая густую чувственность. Чем сильнее она ощущала, насколько мощным и крепким было тело взрослого мужчины, тем страннее покалывало внутреннюю сторону бёдер и хотелось извернуться.
Он с недоумением наблюдал за этим. Словно странно, что потрёпанная женщина напрягается от полуобнажённого тела.
Растерянная Гриз запоздало догадалась, чего он хочет. В публичном доме она до тошноты видела такое зрелище. Женщина берёт в рот — и мужчина беззвучно стонет.
Может, и великий герцог так утолял похоть. Чтобы ненароком не излить семя в женщину и не зачать бастарда, выбрал запасной путь.
Шокированная истинным лицом благородного великого герцога, она вдруг ощутила странную мысль. Неужели он действительно позволял женщине брать в рот? Какое лицо было у него, когда губы женщины касались того места?
От представления, как он томно стонет красивыми губами, глядя вниз, низ живота стянуло. Непонятно от чего. От страха перед ним? Или, или — неужели…
Чувствуя бешено колотящееся сердце, Гриз низко опустила голову.
— В-ваша светлость великий герцог. Как такое ничтожество осмелится?..
Словно и без слов ясно, что она ничтожество, он усмехнулся, выдохнув воздух. Затем, естественно распущенные волосы Гриз сгрёб рукой, будто связывая.
— Попробуй.
Затем медленно двинул пальцами, словно ощупывая волосы. Когда твёрдые кончики коснулись кожи головы, Гриз напрягла носки и задрожала губами.
За всю жизнь она ни разу не брала мужчину в рот. Если он так проводил время с женщинами, он сразу поймёт, что она неопытна.
Сколько ещё ей кататься по этому миру, чтобы встретить Йоханнеса? Встретит ли вообще? Может, он уже уехал куда-то…
Губы Гриз задрожали. Упорство «обязательно выживу» постепенно тускнело. Казалось, стоит выбраться из публичного дома — и всё наладится. Но разве она не видит сны, где её преследуют, насилуют и убивают? Разве день за днём она не сохнет? Может, лучше остановить эту одинокую и тяжёлую жизнь здесь…
— Лучше уж…
Горестный голос скользнул сквозь зубы. Она не думала, что впервые за всю жизнь пожелает смерти в таком прекрасном аристократическом особняке, перед благородным великим герцогом.
— Лучше уж у-уб… уб…
Она не смогла выговорить сразу — из-за крика, рвущегося из груди.
На самом деле она хочет жить. Любить всех и быть любимой. Умирать, проклиная Билтона, Стефана и вас, не хочу. Ведь хочется, чтобы после смерти её лицо осталось более мирным, чем при жизни.
Крик становился всё громче, но она не смела его излить и только смотрела на него глазами, полными укора. Всё равно он не услышит — он же полураздет.
— Лучше уж… у-убейте меня.
Не тучи ли набежали — в кабинете потемнело. В этой темноте его глаза светились синим, как у волка в пещере.
— Говоришь, лучше умереть? А ноги-то, небось, хорошо раздвигала.