Глава 23.
Вена не была первой женщиной, с которой Кейни сошелся после Вьетнама, но она стала первой за более чем три года. До нее была Наоми Уоттс, учительница английского в средней школе. Кейни тогда этого не знал, но их мимолетные и лишенные эмоций встречи были частью ее работы над любовным романом о прекрасной молодой светской львице, закрутившей страстный роман с павшим духом парализованным мужчиной.
Несколько месяцев спустя Кейни узнал, что она продала книгу и переехала в Калифорнию, пытаясь пристроить ее для экранизации.
До Наоми к нему время от времени наведывалась проститутка из Форт-Смита, ее номер телефона ему передал дальнобойщик, у которого карманы были набиты подобными контактами.
Женщина невзрачной внешности по имени Лу, она вечно жаловалась на долгую дорогу до закусочной и требовала, чтобы он, помимо минимального гонорара в двадцать пять долларов, оплачивал ей транспортные расходы из расчета тридцать центов за милю. А еще она настаивала на «суточных» — сэндвиче с жареным сыром и луковых кольцах.
Но их отношения прекратились, когда Кейни обнаружил, что Лу оставляет своего четырехлетнего сына спать в машине, пока сама находится внутри закусочной и занимается своим ремеслом.
Была еще одна женщина, с которой Кейни встречался несколько раз, бывшая одноклассница по имени Линда; ее девятилетний брак распался, когда муж ушел к девчонке-подростку. Озлобившись, Линда начала пить, и в итоге ночи с Кейни превращались в долгие пьяные часы, когда она придумывала фантастические планы, как вернуть неверного мужа.
Помимо этих безрадостных связей, у Кейни был лишь один случайный контакт — с медсестрой в госпитале для ветеранов в Канзас-Сити, в ту самую ночь, когда он туда прибыл.
Она обходила палату, где он лежал вместе с девятнадцатью другими мужчинами, и застала его плачущим. Сначала она предложила ему обезболивающее, но поняла, что у нее нет таблетки от той боли, которую он испытывал на самом деле. Она стояла рядом, пока он, рыдая, говорил обо всем, что умерло в нем во Вьетнаме — о молодости, о ногах, о мужской силе. Затем, бесшумно двигаясь, она задернула тонкую белую занавеску вокруг его койки и достала из кармана флакон с лосьоном, пахнущим перечной мятой.
Она начала втирать лосьон в его грудь и плечи, спускаясь к животу, и его кожа теплела от ее прикосновений. Когда же она скользнула рукой под шнурок его пижамы, он попытался отвести взгляд, но она не позволила ему этого сделать.
Улыбаясь, она наклонилась совсем близко, так близко, что он чувствовал на своем лице ее влажное дыхание, и неспешными, ласковыми движениями убеждала его, что он все еще жив.
Но теперь в его жизнь вошла Вена Тейкс Хорс, наполняя его дни и ночи чем-то новым, тем, чего не коснулся Вьетнам.
***
Постоянные посетители привыкли к тому, что у Кейни случались приступы дурного настроения: бывали дни и вечера, когда он становился угрюмым или молчаливым, когда его не интересовали их рассказы, когда он огрызался, если они жаловались на еду или тушили сигареты прямо в остатках яичницы, когда ворчал, что они подолгу занимают телефон или проливают кофе на его газету.
Впрочем, они никогда не обижались. Напротив, они с пониманием относились к его внезапной раздражительности, ведь он был «своим» — вернувшимся к ним человеком, чью грудь украшал знак боевого ранения, а форма была сшита по фигуре, изувеченной войной. Но этот новый Кейни сбивал их с толку.
Что с ним происходит? — гадали они, видя, как он смеется над их шутками, как поощряет их приукрашенные истории о выгодных сделках с автомобилями и небылицы о выдающихся способностях выращенных ими енотовых гончих.
Почему он постоянно улыбается? Когда это он начал насвистывать мелодию, значившуюся в музыкальном автомате под номером B7? И почему он не злится, когда они наносят грязь с улицы, и не выходит из себя, если они жалуются, что фасоль пересолена, а печенка пересушена?
Сначала они думали, что дело в погоде. Весна наступила почти в одночасье. Тротуары украсились нарциссами, дворы цветущими тюльпанными, деревьями, а окрестные поля и леса ожили благодаря цветущему кизилу.
Кто-то связывал перемену в настроении Кейни с успехами в бизнесе. В его заведении редко бывало пусто, а порой в обеденное время там собиралось столько народу, что посетителям приходилось ждать свободного столика.
И никому из них не приходило в голову, что перемены в Кейни как-то связаны с женщиной; они были склонны согласиться с Бильбо, который говорил: «Жаль, конечно, но я не думаю, что у парня там всё в рабочем состоянии».
***
Когда Хэмп Ротрок вошел, Молли-О жестом пригласила его за столик в углу, где их разговор вряд ли могли бы подслушать.
— Спасибо, что пришел, Хэмп, — сказала она. — Знаю, у тебя полно дел на ферме, раз отец заболел.
— Да не так уж и много. К тому же мне все равно нужно было в город, заехать в магазин кормов.
Молли-О теребила серьгу, пытаясь решить, с чего начать, но Хэмп опередил ее и облегчил задачу.
— Мама говорила, что видела Бренду в кабинете доктора Уорнера на прошлой неделе.
— Да, она уже какое-то время дома.
— С ней все в порядке?
— Нет, Хэмп. По правде говоря, дела у нее идут неважно.
— Что случилось? — спросил Хэмп, и в его голосе прозвучала тревога. — Что с ней?
— Понимаешь... она потеряла ребенка.
— Ох, мне так жаль это слышать.
— Думаю, она оправится. Просто на это нужно время.
— Она надолго здесь?
— Возможно, но...
— А муж с ней? — спросил Хэмп, стараясь, чтобы это не прозвучало как слишком уж живой интерес.
— Нет, она не вышла замуж. С этим не сложилось.
Хэмп отвел взгляд, надеясь, что Молли-О не прочтет ничего по выражению его лица.
— Но я за нее волнуюсь, Хэмп. Очень волнуюсь. Физически она здорова, но выглядит такой печальной. Такой подавленной.
— Я могу чем-нибудь помочь?
— Собственно, поэтому я и позвонила. Подумала: может, если бы ты зашел к ней...
— Она хочет меня видеть? — спросил он, не в силах скрыть волнение.
— Возможно.
— Но она не говорила, что хочет.
— В последнее время она почти ни с кем не разговаривает, по крайней мере, со мной. Но, думаю, с тобой она может заговорить. Ты, пожалуй, единственный друг, который у нее здесь остался.
— Знаешь, я бы с радостью ее повидал.
— Трудно сказать, как она отреагирует: она сейчас в очень тяжелом состоянии. Хэмп, ей ни до чего нет дела. Даже до музыки.
— Бренда? Не могу представить Бренду без музыки.
— Знаю. Это меня и беспокоит. Но вы ведь раньше играли вместе, и...
— О, в основном школьный репертуар. Ну и на свадьбах кое-где. А так — никакой серьезной работы, разве что пара танцевальных вечеров в клубе «Элкс».
— Ты все еще играешь на гитаре?
— Время от времени играю в церкви.
— Так вот, я подумала: если ты возьмешь с собой гитару, она, может, подыграет тебе в паре мелодий. Глядишь, и снова начнет сочинять.
— Она писала такие замечательные песни. Я всегда знал, что она добьется успеха. У нее был огромный талант.
— Хэмп, думаю, сейчас ты мог бы ей помочь. Может, тебе удастся вывести ее из этого состояния.
— Как думаешь, ничего, если я загляну сегодня вечером?
— Вечер — самое то.
— Часов в семь? Или в полвосьмого?
— Хорошо. Я сегодня задержусь на работе, так что вы сможете пообщаться наедине.
— Ну, договорились, — сказал Хэмп, отодвигая стул и вставая, чтобы уйти.
— И еще кое-что.
— Да?
— Давай не будем говорить ей, что это была моя идея.
— Конечно, как скажешь.
— Так будет лучше, — сказала Молли О. — В последнее время она не в восторге от моих идей.
***
Буй успел написать лишь несколько строк, когда ручка начала скользить в его руке. Вытирая вспотевшую ладонь и пальцы о край рубашки, он пытался решить, что писать дальше. Хотя он много дней мысленно обдумывал это письмо, перенос слов на бумагу таил в себе риск — риск того, что она не услышит голоса его сердца.
Прикусив губу, он снова взял ручку.
«Я знаю, что в ближайшие месяцы тебе там придется нелегко, но не слушай тех, кто будет говорить тебе о позоре. И когда они будут смотреть на тебя суровым взглядом, пытаясь унизить, не думай о вине. Вина не лежит ни на тебе, Нгует, ни на ребенке, которого ты носишь под сердцем, ребенке, который будет смеяться, вторя твоему смеху... и видеть красоту мира твоими глазами. Я хочу, чтобы ты и наш ребенок — дитя, созданное из твоей плоти и моей любви, были здесь, со мной. Как ты могла подумать, что я не хочу видеть вас обоих?»
Буй замер, услышав, как входная дверь церкви загрохотала от порыва ветра.
«Разве ты не знаешь, что каждая частица тебя дорога мне? Разве ты не веришь, что без тебя моя жизнь лишена смысла? Приезжай в Америку, Нгует, и мы подарим нашему ребенку счастливую жизнь... а для нас самих это станет новым началом».
Сложив письмо так, чтобы внутри оказались деньги, которые он отправлял, Буй подошел к окну и отодвинул занавеску. Он смотрел на луну, зная, что через несколько часов она будет освещать другой уголок земного шара. И гадал, будет ли Нгует смотреть на нее и вспоминать о нем.
