Глава 22.
Молли-О вернулась на работу через три дня после того, как Бренда оказалась дома несмотря на то, что Кейни грозился пристрелить её, если она это сделает. Они спорили об этом в ходе нескольких телефонных разговоров, но в конце концов пришли к компромиссу: она согласилась уйти пораньше, пообещав покинуть заведение, как только схлынет поток посетителей в обеденный перерыв.
Она убедила его, что выбраться из трейлера на несколько часов ей пойдет на пользу, и он не мог с этим не согласиться. Находиться рядом с Брендой круглые сутки — это испытание на прочность, которое, как он опасался, Молли-О сейчас могла бы и не выдержать.
Он попытался один раз поговорить с Брендой, но Молли-О не удалось уговорить её подойти к телефону, так что больше он не пробовал.
К тому времени, как Молли-О вернулась, завсегдатаи уже знали, что Бренда дома: кто-то заметил, как Молли-О провожает её в кабинет дока Уорнера. Но они не понимали, что происходит, а Кейни ничего им не рассказывал. Он решил, что Молли-О сама найдет способ сообщить новости, и оказался прав.
Когда её спрашивали о Бренде, она отвечала, что та потеряла ребенка, но не вдавалась в подробности. А поскольку все помнили, что у самой Молли-О было несколько выкидышей, они приняли её объяснение и молча выразили соболезнования.
Единственным, чья реакция оказалась необычной, был Буй. Услышав, что случилось, он вышел к своей машине, сел, ссутулившись, за руль и проплакал почти час.
В затишье между завтраком и обедом Кейни положил ей на тарелку мясной рулет с картофельным пюре, но она почти не ела, лишь перекладывала еду вилкой с места на место. Когда рядом с ней села Вина, Молли-О вовлекла её в разговор, который до этого момента вела сама с собой у себя в голове.
— Ей нужно побыть одной, понимаешь? Время подумать, прийти в себя.
Вина кивнула, она умела слушать.
— Сейчас она сама не своя. Она почти всё время спит, а когда бодрствует, словно её и нет рядом. Она не разговаривает. Никогда не включает телевизор, не берет в руки журнал или газету. Я сходила в библиотеку, взяла книги, которые, как мне казалось, ей понравятся, но она к ним даже не притронулась.
— Доктор Уорнер прописал ей антибиотики от инфекции. И дал таблетки от депрессии, но сказал, что должно пройти несколько дней, прежде чем они подействуют.
— Никак не могу заставить её хоть что-то съесть. Я перепробовала всё, что она любит. Но еда её совершенно не интересует. Вообще никак.
Молли-О сгребла картофельное пюре в кучку, похожую на холм, а затем сделала углубление на вершине, превратив его в вулкан.
— Стараюсь не думать о том, что она сделала — погубила своего ребенка. Как вообще можно такое совершить? — Она подняла глаза от тарелки и выглядела удивленной, словно только что заметила Вену. — Как она могла так поступить?
— Не знаю, Молли-О. Может, она не видела другого выхода. Тяжело, когда тебе страшно и ты одна. Очень тяжело.
— Нет, — сказала Молли-О, снова обращаясь к еде. — Я просто не могу этого понять.
— Вспоминается песня, которую пела моя мама: «Мы всё поймем, но только со временем». Но не знаю... Столько всего я не понимаю, что случилось. Видимо, я ещё не дожила до того самого «со временем».
— Голос у Бренды от мамы, знаешь ли. Уж точно не от меня, ведь я петь совсем не умею. А вот Бренду послушать стоит. Голос — чудеснее не бывает. Она начала петь еще до того, как научилась говорить, напевая мелодии собственного сочинения. К тому времени, как она пошла в школу, она знала наизусть все кантри-песни, которые крутили по радио. Выиграла конкурс талантов, когда ей было всего десять. Даже выступила на телешоу в Талсе. Она всю жизнь любила музыку. Конечно, в ее возрасте трудно рассуждать о целой жизни, ведь семнадцать лет — это лишь крошечная ее часть, правда. Но знаешь, что меня больше всего беспокоит?
Вена покачала головой.
— Она просто... такая злая. Я не виню её за то, что она злится на этого Трэвиса. Я бы и сама его убила. Но Бренда злится на весь мир, включая меня. Бог свидетель, я не была идеальной матерью, но любила её без памяти с самого дня её рождения. Но, может быть, там, в Лас-Вегасе, с ней случилось что-то ещё то, о чём я даже не знаю. Может, что-то куда более страшное, чем я могу себе представить. Ох, как бы я хотела перестать так думать, но мысли не дают мне покоя. Кажется, будто...
— Мисс Хо?
Молли-О обернулась к Бую, который протягивал ей чашку чая, но руки у него так сильно дрожали, что большая часть напитка расплескалась на блюдце.
— Мисс Хо, — произнёс он голосом, дрожащим так же, как и руки. — Мне так жаль насчёт малыша. Так жаль... и я... — С глазами, полными слёз, он поставил чашку с блюдцем на стойку и поспешно удалился.
— Бедняга Буй. Он ведь такая ранимая душа, правда?
— Последние пару дней он ведёт себя довольно странно, — сказала Вена.
— Не знаю, что происходит.
— Наверное, ему здесь тяжело без жены, без семьи. Вокруг никого, кто говорил бы на его языке. Да и нас он по большей части не понимает. — Молли-О покачала головой. — Похоже, до того самого «светлого будущего» ему тоже пока далеко.
***
После обеда зал быстро опустел, и Молли-О, как и обещала, ушла сразу же, как только за последним клиентом закрылась дверь. Кейни готовил себе сэндвич, а Буй загружала посудомоечную машину, так что Вена решила, что самое время ненадолго улизнуть.
Она пересчитывала чаевые, проверяя, хватит ли ей монет для таксофона на заправке «Тексако», когда на стоянку въехал и припарковался новенький блестящий фургон. Она подождала, пока водитель откроет дверь. Но тот не спешил выходить, и она направилась к нему, чтобы принять заказ. Когда она подошла, он опустил стекло.
— Как дела? — спросила она.
— Ну, у меня увеличена простата и я официально слеп, — сказал он, снимая солнцезащитные очки. — Но мой уролог уехал из города, а собака-поводырь сдохла.
Вена усмехнулась.
— Вам что-нибудь принести?
— Я сам зайду внутрь, если ваша дверь достаточно широка для моего «ползучего гада».
Он подмигнул, заметив замешательство Вены, но она быстро всё поняла: он развернул водительское кресло, затем перебрался из него в стоящую рядом инвалидную коляску. Почти сразу же дверь фургона распахнулась, и гидравлический подъемник начал опускать его на землю.
— Лифт идет вниз, — объявил он. — Первый этаж: обувь, блюз и плохие новости. Антресоль: панталоны и сплетни. Цокольный этаж: всем на выход.
Через несколько секунд он уже катился к главному входу, а Вена шла рядом.
Как и у Кейни, у него был мощный торс, но обе ноги заканчивались на уровне бедер — штанины его брюк цвета хаки были подоткнуты под культи.
— Не найдется ли у вас чашечки кофе такой крепости, чтобы я завыл? — спросил он.
— У нас только такой и подают.
Она придержала дверь, пока он въезжал внутрь. Кейни, только что вышедший из кухни, замедлил шаг, увидев их.
— Слушай, похоже, у нас с тобой одинаковые драндулеты, — сказал мужчина. — Жрут много, зато управляются отлично. Меня зовут Остин Тайлер. А ты, должно быть, Кейни Пэкстон.
— Ага, — ответил Кейни, пожимая протянутую руку.
— Я из Фармингтона, штат Миссури. Еду в Сан-Диего. Там у меня свидание с одной девчонкой по имени Лили Рене Тайлер — ей всего четыре дня от роду. Моя новорожденная внучка.
Вена поставила на стойку чашку кофе.
— Спасибо.
— Тебе предстоит долгий путь, — заметила она.
— Да времени у меня навалом. Лишь бы успеть до того, как она колледж закончит. — Он подул на кофе и осторожно отхлебнул. — В общем, я не спешу. Решил: раз уж всё равно еду, надо свернуть с магистралей, посмотреть страну, с людьми познакомиться.
Остин Тайлер предложил сигарету «Мальборо», Вена покачала головой, а Кейни достал свои «Кэмел».
— Я остановился на окраине заправиться, разговорился там с одним мужиком, зашла речь о Вьетнаме, и он сказал, что мне стоит заехать сюда и познакомиться с тобой, Кейни.
Он сделал более уверенный глоток кофе, ожидая реакции Кейни, но тот промолчал.
— Сказал, вроде ты служил в бухте Камрань.
— Не знаю, где он это услышал.
— А я там был с шестьдесят девятого по семьдесят первый. 21-я пехотная.
— Вот как?
— А в Лонгбине бывал, Кейни?
— Нет.
— В какой части служил?
— Ни в какой.
Остин Тайлер на мгновение растерялся, но тут же ухмыльнулся.
— Спецназ, да? Ну вы даете... — Он покачал головой. — Всё еще занимаетесь своими тайными делами, а?
— Я не был во Вьетнаме, — сказал Кейни; лицо его оставалось неподвижным, не выдавая никаких эмоций. — Я никогда не служил в армии.
Он мельком взглянул на Вену, но та, ошеломленная услышанной ложью, отвернулась и занялась кофеваркой.
— Но тот парень на заправке сказал мне, что ты там был. Сказал, что именно так ты...
— Это? — Кейни похлопал по подлокотникам своего кресла. — Нет, это я получил, катаясь на водных лыжах.
— Тогда зачем он сказал, что ты был во Вьетнаме? С чего бы ему такое говорить?
— Может, он просто решил над тобой подшутить.
Тайлер задумался, а потом рассмеялся.
— Жаль, что тебе пришлось делать такой крюк, — сказал Кейни. — Но раз уж ты заехал, кофе за счет заведения. И кусок пирога добавлю, если любишь вишневый или яблочный. И даже врать не буду, что он домашний.
— Спасибо, Кейни, — сказал Тайлер, туша сигарету. — Но, пожалуй, мне пора в дорогу.
— Я поговорю с тем парнем. Скажу ему, чтобы проверял факты.
— Да ладно, мне все равно нужно было передохнуть. К тому же, было приятно познакомиться. С вами обоими. Держи. — Он достал бумажник.
— Вот моя визитка. Если будешь в наших краях и понадобится починить телевизор — звони.
— Договорились.
— И спасибо за кофе.
Вена и Кейни смотрели, как он возвращается к своему фургону, заезжает на подъемник и скрывается внутри. Никто из них не проронил ни слова, пока он не сел за руль и не отъехал.
— Кейни, почему ты сказал ему, что не был во Вьетнаме?
— Он там был. Ему не нужно было, чтобы я рассказывал, как там было.
— Но ты же...
— Вена, этот парень отслужил там два срока. А знаешь, сколько я продержался?
— Нет.
— Сорок два дня.
— Тебе стыдно за это? За то, что ты получил ранение через сорок два дня? Кейни, многие парни и столько не продержались.
— Ты права. И знаешь почему? Потому что они подрывались на минах, попадали в засады, им сносило головы. Но я ни разу не слышал, чтобы хоть один из них вывалился из вертолета.
***
Вена пошла принимать душ, а Кейни занялся уборкой кухни и запиранием заведения на ночь. Но когда двадцать минут спустя она вышла из ванной, он всё ещё был в зале кафе.
Она накинула его халат поверх футболки, в которой спала, и вышла; Кейни как раз опускал монеты в музыкальный автомат. Единственным источником света в зале были неоновая вывеска с рекламой пива на окне и разноцветные блики от старого «Вурлитцера».
— Что делаешь? — спросила она.
— Просто расслабляюсь.
— Пива хочешь?
— Давай. — Он начал набирать номер на автомате. — Что хочешь послушать?
— Поставь «Б-семь».
Она открыла две бутылки, одну отнесла Кейни, а со своей села за столик рядом с ним.
— Подай, пожалуйста, соль.
— Ой, я забыла, — сказала она, протягивая ему солонку, и наблюдала, как он сыплет соль прямо в горлышко бутылки.
— Ты единственный человек, которого я видела за таким занятием.
— Я не пил пиво, пока не попал во Вьетнам. Терпеть не мог его вкус. Но там... В общем, я понял: если добавить соли, вкус становится не таким противным.
— Кейни, можно спросить тебя кое о чём... насчёт того, что случилось с тобой во Вьетнаме?
— Валяй, — сказал он, улыбнувшись, чтобы скрыть нежелание говорить на эту тему.
— Когда мы катались, ты рассказывал мне о том парне, который выпал из вашего вертолёта. Говорил, что он был совсем мальчишкой.
— Верно.
— И мне стало интересно: а сколько лет было тебе?
— Семнадцать.
— Значит, он был таким же мальчишкой, как и ты.
— Но была разница, — сказал Кейни. — Я знал, что он умрёт. Шансов выжить после такого падения не было никаких.
— А ты верил, что сможешь?
— Я знал, что выживу! Знал, что не ударюсь о землю, потому что кто-то... или что-то... меня спасёт.
— Ты хочешь сказать…
— Ну, что, может, там будет сетка, чтобы меня поймать. Я ведь бывал в цирке, видел, как женщина сорвалась с каната и упала в сетку. Она ее спасла… почему бы ей не спасти и меня? А если сетки не окажется, найдется что-то другое. Пролетит самолет и сбросит мне парашют… или я приземлюсь на облако. Впервые я полетел на самолете, когда мне было шесть: мы с тетей ехали на похороны ее брата. Когда самолет начал набирать высоту, мне стало страшно. Боялся, что он упадет. Но тетя велела не волноваться. Сказала, что самолеты не падают, а садятся на облака. И я ей поверил.
Кейни замолчал, словно прислушиваясь к голосу тети, ожидая подтверждения этой истории, оправдания той лжи.
— Или, думал я, меня спасет кто-нибудь из супергероев, в которых я верил. Ну, как в комиксах. Однажды я брел по ручью Стикер-Крик, ловил окуней. И запутался ногой в старой переметной леске, которую принесло течением. Утонуть я, конечно, не мог. Черт, глубина там была от силы фута полтора, а мне было лет девять-десять. Но в воображении я запутался в тросах корабля, лежащего на дне океана. И все же мне не было страшно, потому что я знал: как только я больше не смогу задерживать дыхание, меня спасет Аквамен. Аквамен или Сорвиголова… Капитан Америка.
Дыхание Кейни участилось, он подался вперед, вглядываясь во что-то, видимое лишь ему одному.
— Стоило мне выскользнуть из двери вертолета, когда между мной и землей оставался только воздух, как все эти мысли пронеслись у меня в голове. И все словно замедлилось: казалось, я падаю в режиме замедленной съемки. Времени на спасение, хоть отбавляй. Я чувствовал, как начинаю вращаться, кувыркаться. — Кейни описал рукой круг над головой. — Голова кружилась. Боялся, что вот-вот потеряю сознание. Я раскинул руки, сложил ладони так, словно мог удержать в них воздух. Пытался удержаться на потоках. Я видел, как приближается земля, но не видел никакой сетки, которая могла бы меня подхватить. Не было чертова парашюта, за который можно было бы ухватиться. И никакой Супермен не летел мне на помощь.
Кейни смахнул струйку пота, норовившую попасть в глаз.
— И я начал искать лучшее место для приземления... какую-нибудь цель. Рощу, большие деревья с густой листвой, достаточно мягкие, чтобы смягчить падение. Реку. Я бы вошел в воду ногами вперед, ушел бы на самое дно, а потом оттолкнулся. Вынырнул бы, доплыл до берега. Растянулся бы в грязи, лег на солнце.
Когда бутылка выскользнула у него из пальцев и с грохотом разбилась об пол, Кейни этого не услышал и не почувствовал брызг пива, попавших ему на руку.
— Но у меня нет времени. Я слишком далеко от реки, слишком далеко от деревьев. И тут я вижу рисовое поле, солнце отражается от воды, словно стрелы, указывающие: «Сюда! Сюда!» Вода неглубокая, но, может быть...
Слова теперь срывались с его губ потоком, лицо Кейни исказилось от напряжения, пока он рассказывал.
— И тут я вижу в воде женщину. Крошечную женщину в одной из тех остроконечных бамбуковых шляп. Она стоит по колено в воде. И смотрит на меня. Голова запрокинута, рука прикрывает глаза от солнца, пока она следит за моим приближением. Я кричу ей, прошу подождать меня...
Вена смотрела, как Кейни вновь переживает свое падение, глаза его были полны безумия, словно земля уже поднималась навстречу. Внезапно она вскочила и в два шага оказалась рядом с ним.
— Кейни?
— Не знаю наверняка, слышит ли она меня, но...
Вена оперлась руками на подлокотники его кресла и склонилась к его лицу, в этот момент в музыкальном автомате зазвучала песня под номером B7.
— Я так близко, что вижу шрам прямо под ее глазом, шрам, изогнутый в сторону виска...
— Кейни!
— Но я боюсь, что она уйдет, прежде чем я доберусь туда.
Вена оседлала его, втиснув колени между его бедрами и подлокотниками кресла, и прильнула к нему так тесно, что их сердца забились в унисон.
— Потанцуй со мной, Кейни!
Она обняла его, прижалась щекой к его щеке и начала покачиваться в такт музыке, тихо напевая мелодию.
— Потанцуй со мной, — прошептала она.
В тот миг он был спасен, буквально за мгновение до того, как его поглотила бы пучина. Его вернуло к жизни едва ощутимое тепло ее дыхания на ухе.
— Давай, Кейни. Танцуй.
Двигаясь скованно, механически, он положил руки на ободья колес кресла, но не смог их сдвинуть.
— Вена, — произнес он сдавленным голосом.
— Не говори. Просто танцуй.
— Не могу...
— Конечно, можешь.
Он попробовал снова, осторожно повернул колеса.
— У тебя отлично получается, — сказала Вена. — Просто отлично.
Пока он медленно катил кресло вперед, а затем назад, она чувствовала, как его дыхание выравнивается, а напряжение уходит из плеч, он позволил ей увлечь себя в такт музыке.
Он полностью доверился ей, вдыхая пшеничный аромат ее волос, когда она прижалась щекой к изгибу его шеи.
Когда он начал тихо подпевать музыке, она подняла голову и заглянула ему в лицо. Отерев слезы с его щек, она поцеловала его в глаза, а затем прильнула губами к его губам.
Когда он убрал руки с колес, чтобы обнять ее за талию и прижать к себе, она ощутила жар его тела и твердость его объятий. И пока они целовались, он закружил ее в вальсе, уводя с танцпола, а музыка затихала где-то позади.
