Глава 20.
Молли-О не пропустила ни одного рабочего дня с тех пор, как застала свою четырнадцатилетнюю дочь голой на заднем сиденье машины с барабанщиком из группы «Хард Драйвин». Выпроводив барабанщика под угрозой кастрации, Молли-О прочла Бренде гневную лекцию, на которую та лишь зевнула и отправилась в постель, где погрузилась в глубокий и безмятежный сон. В соседней комнате Молли-О рыдала, расхаживая взад-вперед и молясь о наставлении свыше.
Она хотела лишь успокоить нервы, когда в три часа ночи, все еще не в силах уснуть, откупорила последнюю бутылку «Джим Бима», оставшуюся от ее последнего мужа, чтобы сделать себе горячий пунш и немного прийти в себя. Но в итоге она выпила все до последней капли и проснулась с жутким похмельем — единственный раз в жизни, когда она напилась.
Она даже ни разу не съездила в отпуск, хотя и планировала, в качестве подарка Бренде на окончание школы. Они собирались на целую неделю в Нэшвилл, посетить Зал славы кантри-музыки и «Гранд Оул Опри», остановиться в мотеле с бассейном и каждый день плавать.
Но все рухнуло, когда Бренда снова бросила школу, на этот раз навсегда, и сбежала с гитаристом из какой-то группы из Нэшвилла. Когда Молли-О нашла записку, оставленную Брендой, она снова задумалась о том, чтобы снова начать пить, но решила этого не делать. Вместо этого она взяла себя в руки и пошла на работу, понимая, что в тот день ей лучше всего было бы быть с Кейни.
Даже когда она неважно себя чувствовала, Кейни не мог заставить ее остаться дома. Она работала с бронхитом, растяжением запястья, плевритом, мигренями, а однажды ей наложили десять швов на руку после того, как она упала с карусели на ярмарке. Поэтому в понедельник, когда она не пришла на работу к семи утра, Кейни понял, что что-то не так.
— Ты в порядке? — спросил он, когда она ответила на звонок.
— О, я собиралась тебе позвонить, Кейни, но заснула.
— Что случилось?
— Я чертовски сильно простудилась. Кашель не давал мне спать почти всю ночь, и, кажется, у меня небольшой жар.
— Что ж, давай я свяжусь с Доком Уорнером, попрошу его выписать тебе рецепт.
— Нет, милый, не надо. Это просто простуда, нужно просто подождать.
Повесив трубку, Кейни попытался убедить себя, что она права. Но раньше простуда никогда не удерживала ее дома. Следующие пару часов он был занят тем, что принимал заказы от Вены. Им бы не помешала помощь Буя, но теперь он приходил позже из-за занятий.
Когда Галили начала учить его читать, он с гордостью заявил, что стал учеником. Но когда Кейни стал расспрашивать его о школе и учителе, он стал таким же скрытным и уклончивым, как и в разговорах о том, где он живет. Так что в то утро, когда работы было больше, чем они вдвоем могли осилить, Вена и Кейни не расслаблялись почти до десяти.
Как только Кейни налил себе кофе, он начал перезванивать Молли-О, но повесил трубку, не набрав и половины номера, побоявшись снова ее разбудить.
— Слушай, Кейни, — сказала Вена, — если ты беспокоишься, давай я съезжу к ней, проверю, как она. Я могу взять машину Буя, отвезти ей суп и пакет сока.
— Да, — кивнул Кейни. — Она говорит, что простудилась, но я не знаю. Она еле передвигается.
— О, ей, наверное, станет лучше, когда она получит весточку от дочери.
— От этой чертовой Бренды! — Кейни вытряхнул сигарету из пачки.
— От нее и от этих ее чертовых кантри-музыкантов. Дьюи бы такого не потерпел.
— Дьюи — это ее отец?
— Был. Погиб в автокатастрофе, когда Бренда была еще совсем маленькой. Чертовски хороший был мужик, единственный из мужей Молли, который чего-то стоил.
— Сколько у нее было мужей?
— Четыре. Трое из них были, когда она была подростком.
— Господи!
— Первый раз вышла замуж в шестнадцать, за какого-то придурка, который пару лет избивал ее до полусмерти. В следующий раз она застукала его с собственной старшей сестрой...а в третий раз оказалось, что этот подонок уже женат на какой-то девчонке из Нью-Мексико. После этого у нее хватило ума не выходить замуж до тридцати лет, пока она не встретила Дьюи О’Кифа. Он приехал сюда с буровой бригадой, с этими вечно пьяными парнями, которые устраивали дебоши то в одном городе, то в другом. Но Дьюи был не таким... и он был не юнцом. Думаю, он был лет на десять-двенадцать старше Молли-О. Она рассказывала, что однажды вечером они познакомились в танцевальном зале, а через неделю поженились. Когда буровая бригада уехала, он остался. Они осели здесь, купили дом по соседству с моей тетей. Очень хотели детей, но Молли-О не могла выносить ребенка дольше трех-четырех месяцев. К тому времени, как я переехала к тете Эффи, у нее было два выкидыша. Мне тогда было почти пять, и Молли-О с Дьюи взяли меня к себе. Они решили, что детей у них не будет, и играли со мной в маму и папу. Они поставили у себя на заднем дворе качели, купили мне большой надувной бассейн. Водили меня в кино и на ярмарки, в зоопарк в Талсе.
— Они тебя баловали, Кейни?
— Черт возьми, да. Даже пони мне подарили. Дьюи в молодости участвовал в родео и начал учить меня заарканивать телят, когда мне было лет семь или восемь. Потом, когда я учился в девятом классе, умерла моя тетя, и я переехал к Молли-О и Дьюи. К тому времени их дом стал для меня таким же родным, как дом моей тети. На следующий год Молли-О забеременела Брендой.
— И внезапно ты перестал быть их ребенком, — сказала Вена.
— Я так и думал, но все оказалось не так. Они относились ко мне так же, как и раньше. Я чувствовал себя ее старшим братом. Когда я уехал во Вьетнам, Молли-О постоянно писала мне, присылала фотографии Бренды и называла ее моей младшей сестренкой. Когда я вернулся, Молли-О и Дьюи ждали меня в госпитале для ветеранов в Канзас-Сити. Они почти неделю жили в мотеле и каждый день приезжали ко мне. Через месяц Дьюи убили.
Кэйни отвернулся, делая вид, что ищет спички.
— Молли-О пришлось продать дом, и она переехала в трейлер, потому что единственная работа, которую она смогла найти, была на полставки в магазине «ИГА». Поэтому, когда я написал ей о том, что хочу открыть закусочную, она сразу же согласилась. Взяла на себя все, что нужно было сделать, чтобы открыть его... ну, все, кроме этой проклятой вывески. В этом я виноват.
Кэйни покачал головой и ухмыльнулся.
— Я сам все испортил.
***
После того, как она постучала, Вена ждала почти минуту, перекладывая коробку, которую несла, из одной руки в другую. Наконец, она попробовала открыть дверь, обнаружила, что она не заперта, и проскользнула внутрь.
Молли заснула на диване, небрежно держа в руках вязальные спицы. Ее голова была наклонена под неудобным углом, а очки съехали на переносицу.
— Привет, — тихо сказала Вена.
Когда Молли пошевелилась, одна из вязальных спиц упала ей на колени.
— Надеюсь, я тебя не напугала.
— О, Вена, — сказала Молли, поправляя очки. — Нет. Я слышала твой голос во сне, но не могла тебя разглядеть, потому что на яхте было так много народу.
— Как ты себя чувствуешь?
— Довольно хорошо. Ну, ты же знаешь, как это бывает при простуде. Голова болит, в горле першит. А от этого сиропа от кашля я чувствую себя одурманенной.
— Кейни беспокоился о тебе, вот я и подумала...
— Я сказала ему, что ничего серьезного.
— Он прислал тебе немного ланча. — Вена поставила коробку на стойку, разделяющую кухню и гостиную.
— Похоже, он прислал достаточно для всего трейлерного парка.
— Как тебе овощной суп? — Вена подняла пластиковый контейнер.
— О, я все равно не смогла бы ничего съесть.
— Может быть, здесь есть еще что-нибудь вкусное.
Пока она рылась в коробке, вытаскивая пакеты, баночки и бутылочки, Вена показала их Молли, чтобы та одобрила.
— У нас есть ”Херши" с миндалем, маринованными огурцами с укропом, арахисом...
Молли застонала.
— Банановые батончики, крекеры, сок, пончики, жевательная резинка...и свиные шкурки.
Смех Молли перешел в приступ кашля, Вена подождала, пока он пройдет.
— И он прислал тебе букет, — сказала Вена, доставая пыльную вазу, наполненную увядшими пластиковыми розами, которая стояла на витрине закусочной с момента его открытия.
Молли-О явно была довольна и сказала:
— Ну разве он не чудо?
Вена поставила вазу на телевизор и наклонилась поближе, чтобы рассмотреть два черно-белых снимка, прислоненных к приставке для кабельного телевидения. На одном из них семилетний Кейни сидел верхом на аппалузском жеребце, а худощавый мужчина с залысиной держал поводья. На другом снимке тот же мужчина, почти лысый, держал на руках хмурого младенца.
— Это, должно быть, Дьюи О’Киф», — сказала Вена.
— О, Кейни рассказывал тебе о Дьюи
— Забавно. Он выглядит именно так, как я себе представляла, когда Кейни рассказывал о нем.
— Дьюи был без ума от этого мальчика. Он был так рад, что у него появился сын. Для Дьюи не имело значения, что его отцом был другой мужчина, совсем не имело значения. А когда появилась Бренда, он просто не мог поверить, что мы с ним произвели на свет ребенка. — МоллиО промокнула глаза платком. — Я вижу его в Кейни, в Бренде... а теперь, когда у нее будет ребенок, я смогу быть с ним еще немного.
— Ты уже что-нибудь узнала? О Бренде?
— Нет, но каждый раз, когда звонит телефон... Ну, я стараюсь отвлечься. Читаю журналы, немного вяжу.
— Что ты вяжешь?
Когда МоллиО показала недовязанную пинетку, Вена узнала синюю пряжу, которую купила в «Уол-Марте» несколько дней назад.
— Трудно представить, правда, — сказала МоллиО, — что ступня может быть такой крошечной.
МоллиО потянулась за салфетками, чтобы прикрыть рот, когда чихнет.
— Вена, я до смерти боюсь заразить тебя. Незачем тебе дышать моими микробами. Что бы делал Кейни, если бы мы обе заболели?
— Ты уверена, что я не могу тебе что-нибудь приготовить перед уходом? Может, тарелочку свиных шкварок?
МоллиО скорчила гримасу.
— Я откажусь от шкварок, но не откажусь от стакана сока. И, наверное, стоит принять пару таблеток аспирина.
— Где они?
— В ванной.
Вена прошла по коридору и открыла первую попавшуюся дверь.
В светлой и просторной комнате слабо пахло детским маслом. На окнах висели белые шторы в горошек, а под ними стоял маленький комод, выкрашенный в бледно-желтый цвет и украшенный сердечками. На пеленальном столике аккуратно лежали стопки пеленок, пеленок-коконов и распашонок. Сиденье соснового кресла-качалки с высокой спинкой, стоявшего в углу, было накрыто сложенным стеганым одеялом.
На столике у белой плетеной кроватки у дальней стены стояла фотография Дьюи О’Кифа в рамке, которую туда поставила женщина, верящая в чудо: сердце его сердца бьется в ребенке его ребенка.
