Контент удален!

Муджин провёл по влажным губам и усмехнулся с отвращением.

— Думал, ты бесчувственная кукла, а ты, оказывается, много развлекалась за спиной. Похоже, у тебя богатый опыт, но раз слухи не ходят — значит, перелезала через стены? Или вызывала в комнату сильных рабов?

— ……

— Что за выражение лица? Жалко, что не закончил? Как бы то ни было, не ожидал, что благородная барышня, ещё недавно такая гордая, будет вести себя как кобыла в течке, да ещё в конюшне.

Мохва была благодарна ему за его презрение. Она чуть было не потеряла рассудок, но его слова помогли ей прийти в себя.

— Ты всё это время притворялась, что падаешь в обморок от одного прикосновения — так это была игра? Если бы я знал, что ты такая, я бы с самого начала обращался с тобой иначе. Я, знаешь, думал, что ты невинная девушка, и боялся, как бы ты от ужаса язык себе не откусила. А так бы я относился к твоему телу получше.

Муджин погладил её обожжённую шею и ключицу. Мохва чувствовала, как его прикосновения обжигают, словно уколы шипов, но, улыбнувшись, спросила:

— Ваше любопытство удовлетворено?

— Какое любопытство?

— Похоже, возможность использовать моё жалкое тело так и не представилась. Женщина, которую уже касались чужие руки, кажется грязной, да? Вы хвастались, что у вас крепкий желудок, так что я думала, вас это не волнует.

Мохва, восприняв его заблуждение как удачу, выставила себя распутной. Если он считает её грязной — тем лучше. Заметив, как слегка дёрнулась его бровь, Мохва убедилась: он больше никогда к ней не прикоснётся.

Но, несмотря на её насмешки, гордый Муджин сохранял невозмутимое выражение.

— Как бы ни был крепок мой желудок, утолять похоть рабыни — не по мне. Я хозяин, а не слуга, чтобы прислуживать рабам.

Дальше провоцировать его не было смысла. Она и так истощила все силы в этой острой психологической дуэли, а тело, над которым надругались, стало неподъёмно тяжёлым.

— Прошу прощения за доставленные неудобства. Если у вас нет больше дел, я пойду.

— Я не говорил, что ты можешь уйти.

— Я закончила уборку конюшни. У меня есть ещё работа?

— Я же сказал: служить — это твоя работа.

— ?

— Твой язык хорошо работает.

— !

Рука Муджина скользнула в её волосы. Он не грубо схватил её за голову, но держал так, что в любой момент мог сделать больно.

— Попробуй. Если справишься хорошо, я могу и наградить.

Мохва возненавидела себя за то, что поняла его слова. Она уже притворилась развратной женщиной, которая звала мужчин до замужества, и теперь не могла сказать, что не понимает, о чём он говорит.

— Здесь… сейчас?

— А что не так с этим местом? Тёмный, грязный угол, где никто не увидит. Разве не идеально? Ах, неужели тебе нужны зрители?

— Вы, кажется, слишком пьяны.

— Если рот тебе не нравится, может, попробуем другое отверстие?

— Х-х!

Муджин внезапно развернул её и задрал юбку выше талии.

— Отпусти!

Мохва закричала, словно на неё плеснули огнём, и схватилась за подол. Тогда Муджин закрыл ей рот рукой и прошептал:

— Если хочешь созвать людей — кричи дальше.

Даже если сбегутся люди, он не остановится.

— Если хочешь, чтобы все видели, как ты задыхаешься, как зверь, — кричи. Или отпусти руку.

Мохва изо всех сил вцепилась в подол юбки. Муджин мог бы легко оторвать её руки силой, но не стал. Ему было интересно, как далеко она зайдёт.

Как только Кан Сахи ушёл, она перестала сопротивляться и приняла его. И очень умело. Это было лишь мгновение, но Муджин почувствовал, что полностью попал под её влияние. Прежде чем потерять рассудок, он ощутил зловещее предчувствие, что уже никогда не сможет отпустить её, и с трудом оттолкнул. Его гордость была уязвлена тем, что его разгорячила её красивая внешность. Нет, это было недопустимо. Он, кто должен был разорвать её на части, почувствовал к дочери врага почти неодолимую похоть. С того самого момента, как он впервые поцеловал её и начал домогаться, он уже потерял контроль. Вернувшись пьяным, он застал её с Кан Сахи. Почему Мохва в такую пору была в конюшне? И в таком виде? Когда и он появился, и они втроём стояли вместе, перед глазами всплыла та сцена из прошлого — как он, словно пёс, ползал перед Кан Сахи и Мохвой. Теперь, когда их положения поменялись, он хотел, чтобы она горько пожалела. Чтобы она поняла: её несправедливо не притесняют за то, что она дочь Чу Сонгына. Чтобы она осознала: всё, чем она наслаждалась, было построено на чьей-то крови и слезах. Чтобы гордая и эгоистичная Мохва раскаялась. Но, увидев сочувственный взгляд Кан Сахи, направленный на неё, он почувствовал, что в голове бушует ураган. Для кого она так разгуливает в таком виде? Мохва была жалка до невозможности, но всё ещё прекрасна. На её худом, измождённом лице плясал красный свет факелов, создавая впечатление упаднической красоты. К тому же, несмотря на то, как жестоко он обошёлся с ней в прошлый раз, она снова задрала юбку, обнажая стройные ноги. То, что была видна ключица, было не из-за свободной одежды, а из-за того, что она резко похудела, но в глазах Муджина это выглядело развратно. И то, что она, похоже, привлекла внимание Кан Сахи, заставило кровь закипеть. Что это за игры в такой поздний час в таком непотребном виде? Она знала, что Кан Сахи придёт в конюшню? Знала и притворялась испуганной с этими отвратительными кроличьими глазами? Пьяный, Муджин, подогреваемый сочувственным взглядом Кан Сахи на Мохву и её дрожащими глазами, смотревшими на того, поддался глупой искре. Она, которая корчилась от одного прикосновения, перед другим мужчиной строила такие лица! Муджин хотел уничтожить Мохву на глазах у Кан Сахи. Чтобы она поняла, что, как бы она ни кричала, ей не выбраться из рабства, и никто ей не поможет. Даже Кан Сахи, с которым у неё когда-то была помолвка, не мог её спасти. Ведь она — его собственность. И как же забавно будет швырнуть её, полностью уничтоженную, перед её отцом. Но её хрупкое тело сводило его с ума. Хотя она была худа, её грудь полностью заполняла его ладонь, и каждый раз, когда он сжимал её, её сбивчивое дыхание разжигало его желание. Чем сильнее её тесная плоть пыталась оттолкнуть его руку, тем более влажной и скользкой она становилась. Этого было бы достаточно, чтобы посмеяться над ней, но он не мог остановиться даже после ухода Кан Сахи. А она сама попыталась принять его. Она отдалась ему, словно умоляя. Он хотел обнять её, сорвать её свободную одежду, взять в рот её затвердевшие соски и услышать её стоны. Как упоительно было бы согреть её холодную кожу своим жаром и успокоить её возбуждённое тело своей пульсирующей плотью. Эти мысли, которые никогда не должны были приходить ему в голову, заставили его остановиться. Она хорошо знала мужчин. Её нахальный язык, который дразнил его, нагло втянул его в себя. В отличие от холодного тела, её внутренняя плоть была горячей ловушкой. Его пульсирующий низ отчаянно хотел вонзиться в эту манящую плоть. Инстинкты Муджина взревели: он хотел столкнуться с ней кожей, услышать её стоны, пропитанные наслаждением от того, что он оскверняет её. Охваченный чувством, что попал в её ловушку, Муджин с трудом оттолкнул её. А затем нахлынуло жалкое чувство самоуничижения. Ему не хотелось признавать свою ошибку — что он, возбуждённый этой грязной женщиной, потерял голову. Он чувствовал себя отвратительно, будто она сыграла с ним. Во всём виновата Мохва. Иначе быть не могло. Она — вульгарная женщина, которая даже в жалком положении рабыни предаётся разврату. Он чуть было не стал тем, кто утолит её возбуждённое тело. Поэтому Муджин грубо приказал ей всосать его, чтобы унять эрекцию, которая до сих пор не прошла. Будь то её опытный рот или другое отверстие — неважно.

— Что выбираешь? Я дам тебе выбор.

Достаточно просто утолить свою похоть. Муджин наконец задрал юбку, оторвав руки Мохвы от подола.

— Х-х-х!

Мохва застонала.

— Что? Тебе не нравится так? А как ты раньше изящно развлекалась? Я никогда так не умел, мне знакомо только это. Ты теперь тоже рабыня, так что не помешает попробовать то, чему учит хозяин.

— Х-х-х… Хорошо, значит, и вы всё ещё не избавились от рабской сути.

— Вот именно. Раз ты до сих пор не можешь отказаться от своей гордости, мне остаётся только так с тобой обращаться.

Возможно, это даже к лучшему. Если Чу Сонгын не узнает собственную дочь, когда увидит, как её растоптали, возможно, это чувство удушья, будто он окутан чёрным туманом, немного отпустит.

— Делайте что хотите. Не давайте мне выбора. Вы можете насиловать меня, как зверя, оправдываясь тем, что я такая женщина, но хотя бы не притворяйтесь, что проявляете милость.

—… !

От её слов, будто она видела его насквозь, лицо Муджина исказилось в ужасной гримасе.

В этот момент:

И-и-и, фыр-р-р-!

— !

Внезапно раздавшийся возбуждённый крик лошади нарушил напряжённую тишину между ними.