Контент удален!

Фыр-р-р-р-р-р-р-р.

Белый конь, о котором они совсем забыли, внезапно заржал и принялся бить копытами, глядя на них.

— Ай-яй, ну и упрямец!

И вслед за этим раздражённый голос Чару заставил Муджина отпустить Мохву и обернуться. Чару, уже успевшая прийти, держала поводья белого коня.

— А? Господин! Вы здесь... А... М-Мохва, почему ты всё ещё здесь... Эта женщина опять забыла своё место и нагрубила господину? П-простите! Я должна была лучше её учить! Простите, пожалуйста!

Слова и жесты Чару, суетливые и взволнованные, были преувеличенными и неестественными. Мохва чувствовала это, и он, конечно, тоже. Она думала, что он прикрикнет на Чару. Или, как и с её начальником и другом, начнёт насмехаться и грубить.

— А ты что здесь делаешь?

— Я вышла посмотреть на Софи, и тут увидела этого коня, — так удивилась! Похоже, он сбежал из конюшни. Я ведь велела Мохве убирать в конюшне. Ты, наверное, выпустила его, пока убиралась!

Когда Чару внезапно закричала на неё, Мохва покачала головой в такт её словам. Чару знала, что этого белого коня раньше в конюшне не было. Когда она учила Мохву работать в конюшне, она рассказывала, сколько там лошадей и как их зовут — она не могла не знать. Чару лгала.

— Ах, наверное, лучше не поручать ей работу в конюшне. Похоже, Мохва нарочно хочет выпустить всех лошадей господина. Не зря же она просилась убирать конюшню. Я ей не доверяю.

Услышав это, Муджин посмотрел на Мохву.

— Ты сказала, что будешь убирать в конюшне?

— Да.

— Зачем?

— Мои руки в таком состоянии, что я могу только убирать.

— Похоже, ты и убирать-то не умеешь. Ты не пыталась ускакать на лошади?

— Завидую, что вы можете так говорить. К сожалению, я не умею ездить верхом.

Муджин сразу принял её слова. Что она, жившая в большом особняке как тепличный цветок, может знать о лошадях?

— Чару.

— Д-да!

— С такими руками она всё равно ничего не сможет делать нормально. До особого распоряжения запрёшь её в кладовой, лечи и дай отдохнуть.

— А? А-да…

«Запереть» и «отдохнуть» звучали неловко вместе, поэтому ответ Чару был нерешительным.

— Ничего не давай ей, кроме воды, пока она не станет полезной.

— А? З-значит, морить голодом?

Чару покосилась на Мохву, которая выглядела такой истощённой, что вот-вот упадёт, и спросила, думая, что так её можно и уморить.

— Не убивай. Следи, чтобы не умерла.

— Н-но…

Они заставляют не убивать, но и не дают умереть, а при этом морить голодом — Чару растерянно топталась на месте. Но Муджин, не желая слушать её оправданий, быстро исчез. И вся злоба Чару обрушилась на Мохву.

— Что ты опять натворила! Если ты расстроишь господина, я тоже попаду в немилость!

Но Мохва, прислонившись к стене конюшни, вдруг начала смеяться — тихо, безумно.

— Что, что с тобой? Ты что, с ума сошла?

— Хорошо бы. Почему именно сейчас я в полном рассудке?

— О чём ты? Эй! Я же из-за тебя пошла на уступки, позволила тебе работать в конюшне, а ты опять прогневила господина!

— Спасибо.

— З-за что?

— Ты знаешь. Ведь не ты привела того коня, ты заставила его заржа́ть, правда?

— А-а-а…?

Лицо Чару залилось краской. Она просто не хотела, чтобы Муджин обнимал Мохву, и придумала эту хитрость. Она завидовала, что Муджин, который за всё время совместной жизни не был с ней ни холоден, ни горяч, тратит на Мохву и холод, и жар. Но Мохва приняла это как добро и поблагодарила, и Чару стало неловко. На самом деле Мохва тоже в какой-то степени понимала чувства и намерения Чару. Но в конце концов именно благодаря ей она смогла избежать опасности, и Мохва была ей очень благодарна.

— Я не понимаю, о чём ты! Я же сказала, конь сам бродил!

Голос Чару гулко разнёсся по тихой ночи, но Мохве почему-то казалось, что он доносится издалека. Звук удалялся, веки тяжелели, и тело, прислонённое к стене, медленно оседало. Всё тело горело, как в огне.

«Значит, горячо было не из-за него».

Даже падая, Мохва улыбнулась с облегчением — её тело разгорячилось не от его прикосновений и дыхания.

Муджин не мог уснуть всю ночь. Тело раскалилось и никак не остывало. После того, как он услышал ржание белого коня и голос Чару, жар, казалось, спал. Но когда он закрывал глаза, чтобы уснуть, почему-то перед глазами вставало безучастное лицо Чу Мохвы. И тут же он представлял, как эта бесчувственная женщина открывает влажные губы, берёт его руку и кладёт себе на грудь. Даже с закрытыми глазами образ был настолько отчётливым, что Муджин переводил взгляд — от её губ к красной от ожога шее, а затем к груди, и пальцы его подёргивались, будто сжимали её.

Он хотел отрицать, но правда была в том, что его влекло к Чу Мохве.

«Ну и что? Разве плохо использовать дочь врага как игрушку?»

Муджин повторял эти слова, словно оправдываясь. Но сам понимал, что это жалкое оправдание. В тот момент он не пытался растоптать Мохву как дочь врага. Это было импульсивное, неодолимое влечение. Её большие глаза, полные явной вражды, казались ему загадочными, ему хотелось увлажнить её сухие, упрямо сжатые губы и согреть её хрупкое, холодное тело. Он чувствовал опасность. Как бы ему не попасть под влияние этой женщины. Чтобы стереть ощущение, оставшееся после того, как он сжимал её грудь, он вскочил и побежал к колодцу. Там он, как безумец, облился ледяной водой, но стоило ему вспомнить видение Мохвы у колодца, как жар вспыхнул с новой силой.

Полусумасшедший, Муджин, словно загипнотизированный, снова направился к конюшне. Разумеется, Мохвы там уже не было. Но он сам не заметил, как пошёл по следам, оставленным ею. Туда, где она стояла. Его сердце бешено колотилось, когда он стоял на том же месте. Он поднял руку и прикоснулся к стене конюшни. Это было место, где прижималась её грудь, когда она стояла к нему спиной. Его пульсирующий, твёрдый член, казалось, вот-вот лопнет, он искал влажную плоть, умоляя сжать его. Её плоть, которую он только попробовал пальцами, всё ещё хранила воспоминание, и Муджин сам схватил свой горячий член. Не нужно было даже стараться вспомнить — мягкое движение кончика языка и влажное сжатие, словно всасывающее до самого основания. Это короткое, слишком короткое воспоминание, о котором он жалел, раздувалось от сожаления в ещё большее возбуждение и безудержно гналось за наслаждением.

— Ха-а, ха-а…

Грязное, потаённое самоудовлетворение достигло апогея. Словно пронзая между ягодиц, которых он никогда не видел, под юбкой, которую он так и не смог задрать, он сжимал блестящую головку и утешал себя. На руке и предплечье, упиравшихся в стену, вздулись жилы. Звуки хлюпанья ускорялись, и в какой-то момент всё взорвалось. Муджин выжал из себя до последней капли грязную похоть к Мохве, словно не желая оставлять ни следа.

— Ха-а, ха…

Даже извергнув всё до конца, липкие следы, казалось, лишь делали его чувства ещё более отвратительными. Охваченный пустотой и отвращением, он опустил голову, почувствовал чей-то странный взгляд и повернулся. К счастью, за его унижением наблюдало не человек, а белый конь, привезённый сегодня. Большие ясные глаза смотрели на него в упор.

— Хоть ты и конь, но ты — императорского рода. Не могу же я убить тебя, чтобы заставить замолчать.

Проворчал Муджин, наконец отнимая руку от стены.

— Всё, что ты видел сегодня, забудь. Я тоже всё забуду.

Он сказал это коню, словно уговаривая самого себя. Клокочущий гнев на Мохву, должно быть, был вызван лишь его собственной злостью и обидой, а также её загадочным взглядом, который казался ему подозрительным.

«Выплеснем это».

Если бы она была той Мохвой, которую он знал раньше, она должна была бы вести себя грубо или быть более резкой. В такой ситуации она, казалось, не чувствовала ни печали, ни гнева, ни смирения. Он чувствовал разрыв. Как же он готовился, как долго ждал этого момента. И поэтому хотел заставить её плакать, злиться, содрогаться или отчаиваться — просто чтобы увидеть то, что хотел увидеть. Ведь здесь не должно быть ничего неправильного.

«Нет. Вот где была ошибка».

Он слишком много внимания уделял Мохве. Достаточно было просто следить за ней как за инструментом для поимки Чу Сонгына. Чего он боялся, что его тревожило? Вдруг ему показалось, что спокойные, как чёрное озеро, глаза белого коня похожи на её глаза. В тот миг мелькнула мысль: сейчас Мохва — всего лишь беспомощная, несчастная женщина, которая, как и он в прошлом, ступила в ад, из которого не может выбраться, даже если будет бороться без всякой вины. Но мысль исчезла так быстро, что он даже забыл, о чём думал. Зимние ночи длинны, а зима ещё не перевалила за половину.

«Наверное, ей было жарко».

В этот холодный день, может быть, жар, который почувствовала Мохва, хоть на миг заставил её забыть о холоде? Её красная кожа всё время стояла у него перед глазами…