Онлайн чтение книги Ночь с горничной Maid’s Night
1 - 39

Он абсолютно не понимал, когда именно Эвелли стала для него настолько особенной. Началось ли это тогда, когда девушка наконец-то почувствовала себя комфортно рядом с ним? Или в тот миг, когда она так внимательно рассматривала его шрамы? Или когда мечтательно и упоенно говорила о звездах?

Может быть, все эти моменты сложились воедино, создав сводящий его с ума коктейль, который в конце концов и привел к такому вот результату.

Он и сам не понимал, в какой именно миг стал догадываться о своих чувствах к горничной. И когда принцесса сказала, что собирается взять с собой Эвелли, уезжая в усадьбу для того, чтобы поправить свое здоровье, у Алека, казалось, возникло слабое подозрение.

— Я подумываю о том, чтобы уехать для того, чтобы восстановить силы. Здесь слишком много глаз, и я не могу спокойно видеться с Леопольдом.

— Как пожелает моя супруга.

Принцесса всегда, даже находясь на родине под неусыпным надзором отца-короля, ускользала из замка, чтобы повидаться со своим возлюбленным. А когда граф предлагал отвести ее на торжественное мероприятие или в императорский дворец, она притворялась больной и отказывалась идти, чтобы не лишиться возможности очередного ночного побега к любимому.

Роуз беспокоилась о провале их плана, разработанного еще до свадебной церемонии, хотя и казалась внешне спокойной. Она не хотела подвергать себя опасности, посещая официальные мероприятия и показывая свое лицо множеству людей.

— Ты собираешься взять Эвелли с собой?

— Конечно. Она моя горничная.

— Я бы хотел, чтобы ты оставила ее здесь.

Эти слова заставили Роуз, которая пила чай, остановиться и с любопытством спросить:

— Почему?

— Почему я должен объяснять каждую мелочь своей жене?

Но Роуз только улыбнулась и добавила:

— Ты видел ее, когда она была в этом платье? Она прекрасна, не так ли? Мне бы очень хотелось иметь такую сестру, как она. Может, мне просто забрать ее с собой, когда я сбегу?

Взгляд Алека в то же мгновение обратился к Роуз.

— Ты, кажется, хочешь заполучить ее в свои руки.

Роуз, конечно, просто шутила, но слова слетели с его губ быстрее, чем она ожидала. Ей это не понравилось.

— В таком случае, я уверена, что ты возненавидишь меня. Раньше ты не хотел этого делать.

— Ты не хочешь, чтобы тебя ненавидел кто-то, у кого также есть свободный доступ к военным секретам. Но ты не можешь взять с собой Эвелли.

Роуз поднесла чашку ко рту и многозначительно добавила еще кое-что.

— Ты помнишь, что я говорила тебе раньше? Может быть, когда-нибудь граф сможет насладиться этой сладостью.

«Ты действительно ничего не знаешь о людях, не так ли?».

Роуз продолжала элегантно улыбаться.

Сладость.

Это было подходящее слово.

Он не думал, что когда-либо хоть каким-то образом будет испытывать нечто подобное, но, как и сказала Роуз, иногда это сладкое чувство настигало людей непреднамеренно.

Были времена, когда его жизнь казалась немного слаще, чем когда он кочевал с одного поля боя на другое. Это было, когда он попробовал на вкус кожу Эвелли и увидел... ее улыбку. Были времена, когда, наблюдая за улыбкой Эвелли, он чувствовал себя так, словно ест нечто чрезвычайно вкусное и бесконечно сладкое.

Когда он выиграл войну и бросил голову врага на землю, он никогда не чувствовал сладости... Как забавно, что одна маленькая девчонка заставлять его так себя чувствовать.

«Я наблюдала за звездами. Мне нравится смотреть на звезды».

Однажды, когда Алек зашел в комнату Эвелли, она смотрела на звездное небо через распахнутое окно.

«Я рада, что могу приблизиться к звездам. Сейчас, когда подошла поближе, мне кажется, что я могу дотянуться и ухватить их рукой».

Он саркастически сказал: 

«Почему бы тебе не подняться на вершину башни?».

Иногда он умел говорить возмутительные вещи.

Алек услышал бодрящий освежающий голос: 

«Моя мать сказала, что дворяне становятся солнцем, а такие люди как я, становятся горсткой звезд, разбросанных по бескрайнему ночному небу. Она стала звездой и всегда присматривала за мной».

Тогда Алек внимательно взглянул в ее глаза, наблюдавшие за ночным небом сквозь окно. Звезды, которые отражались в них, казалось, сияли еще сильнее, чем реальные. Причина, по которой глаза девушки блестели, заключалась в том, они были влажными от слез.

Мужчина не знал, было ли виной этому слово «мама», которое коснулось и потрясло его сердце, или ее глаза, или это была сама маленькая хрупкая горничная. Но его сердце замерло, пропустив пару ударов, а затем забилось сильнее и быстрее, чем когда-либо раньше.

Эвелли подпрыгнула от радости, когда Алек дал ей несколько дней выходных.

«Хозяин! Огромное спасибо. Я скоро вернусь!».

Как бы ярко она ни улыбалась и ни радовалась, хрупкая девушка все еще выглядела невинной словно щеночек, гуляющий в снежный день, оставляющий свои следы повсюду. Когда Эвелли лучезарно улыбнулась ему, атмосфера между ними, казалось, стала немного теплее. Могло ли это быть чем-то милым, о чем так много говорила Роуз? Так вот в чем все дело?

По правде говоря, граф всегда был совершенно равнодушен не только к женщинам, но и ко всем слугам, независимо от их пола. Он, естественно, не интересовался отпусками прислуги и даже не уделил бы этому внимания, поскольку главная горничная, вероятно, сама бы разобралась с подобным вопросом.

Однако он стал одержимо внимателен к Эвелли.

«Если ты поблагодаришь меня еще раз…».

«Хозяин, возможно, не захочет слышать слова благодарности от горничной... Но я хотела бы поблагодарить вас. Я говорю вам спасибо, потому что мне самой этого хочется».

С этими произнесенными радостным тоном словами Эвелли лучезарно улыбнулась. В этот момент сквозь окно проникло дуновение ветра, которое коснулось девушки. Ее рыжие волосы развевались красивыми прядями, а золотистые глаза ослепительно ярко сияли.

В тот момент мужчина задался вопросом, станет ли она звездой.

Ее глаза, виднеющиеся сквозь рыжие волосы, сияли словно звезды из чистого золота.

И Алек, словно одержимый кем-то, пристально посмотрел на Эвелли, а затем рассмеялся.

Маленький яркий огонек, освещающий темное ночное небо.

Смело, не правда ли?

Вот как серьезный мужчина. Не раз столкнувшийся лицом к лицу со смертельной опасностью, пытался преодолеть то особенное чувство, которое он испытывал в тот момент.

Она могла действовать резко или наивно и глупо, что-то бормоча и творя всякие нелепые вещи. Эвелли временами с любопытством спрашивала о чем-то, но в основном вела себя как обычно.

Единственным, кто изменился и сошел с ума, был он сам.

Он лучше чем кто-либо другой знал, что заботится об Эвелли больше, чем о ком бы то ни было еще. Вот почему он отругал Шарлотту и приказал ей давать Эвелли меньше работы.

Это также было причиной, по которой он принял книжную закладку, которую горничная неожиданно преподнесла ему. Потому что мужчина хотел видеть, как эта девушка улыбается. Потому что она была прекрасна, когда так невинно и искренне улыбалась. 

И он начал все больше и больше чувствовать себя комфортно рядом с ней. Он не ругал ее и не говорил ничего неприятного, за исключением тех случаев, когда наказывал ее за то, что девушка капризничала.

Иногда она нервничала. Но Эвелли не боялась и не смотрела на него такими же глазами, полными страха, как все остальные люди, искренне полагавшие, что он — жестокий и хладнокровный убийца.

Поэтому, когда Эвелли спросила, может ли она прикоснуться к его шрамам, он не стал ей мешать или запрещать сделать это.

«Могу я прикоснуться… здесь?».

Алек не очень любил показывать свои шрамы. Он не хотел, чтобы эти уродливые отметины вызывали интерес к нему, как и множество слухов, которыми он был окружен. Для него они были просто отметками на теле, символами борьбы за выживание, но люди думали о них так, как будто это были военные медали за проявленную в боях с врагом жестокость или свидетельства многочисленных убийств. Они либо боялись его, либо интересовались им, либо и то, и другое вместе.

Конечно, были и те, кто хвалил его.

У него не было ни малейшего желания хвастаться…

«Могу я прикоснуться… здесь?».