Контент удален!

Письмо было отправлено пятнадцатого дня шестого месяца, в тот самый день, когда Соготу, Минчжу и остальные прибыли в Нерчинск.

Всё вышло как во сне: русское посольство во главе с Головиным ещё не явилось. Но в этот раз Минчжу, едва добравшись до Нерчинска, переодел Соготу и нескольких спутников купцами и повёл их в город разузнавать новости у местных жителей.

В окрестностях Нерчинска и Албазина издавна жили буряты и тунгусы, подвластные русскому царю. Однако из-за вторжения Галдана в Халху многие халхасцы ушли на юг, и теперь в самом Нерчинске и возле него скиталось семь-восемь сотен монгольских беженцев.

Соготу вместе с Чжан Чэном отправился осматривать местность за городом, а Минчжу не спеша бродил по улицам. Дома стояли низкие, обветшалые; жители были исхудавшими, в лохмотьях. Изредка мимо проносились повозки и въезжали за высокие стены — туда, где высились сложенные из красного кирпича здания с круглыми куполами и острыми башнями. Стены вокруг них высоко вздымались, а стража стояла на каждом шагу.

Минчжу сперва решил, что это усадьбы князей или знатных вельмож, но Сюй Жишэн перевёл:

— Это монастыри и церкви.

Минчжу задумчиво посмотрел на высокие колокольни.

— Сюй Жишэн, что же это за страна — Русское царство?

— Ныне русским царём зовётся Пётр Первый. Тамошние люди ревностно исповедуют православие. Монастыри и церкви владеют большей частью земель, поместий и крепостных, а ещё у них есть монастырский приказ…

Минчжу удивился:

— Даже приказ?

Сюй Жишэн кивнул.

— Дорогой господин Мин, князья, знатные люди, монастыри и церкви в Русском царстве владеют обширными наследственными землями. Они имеют полную власть над простолюдинами в своих владениях: могут судить их, бичевать, пытать и распоряжаться ими, словно скотом. А тем не дозволено покидать землю господина. Сколько бы лет ни прошло после побега, беглеца разыщут и схватят вместе со всей семьёй.

Поначалу Минчжу не увидел в этом ничего необычного: разве служилые люди Восьми знамён и домашние слуги не жили примерно так же? Но, слушая дальше, он невольно подумал, что русский царь обходится со своими людьми уж слишком жестоко.

Простые жители не только несли тяжёлые подати и отбывали бесчисленные повинности. Господин мог вмешиваться в их дела, распоряжаться их имуществом и браками, а его долги обязаны были выплачивать они. И жизнь, и добро каждого человека зависели от воли одного владельца.

Но ведь это не дворцовые слуги и не зависимые люди знамён — это самые обыкновенные жители?

— И что же, русские люди никогда не поднимают мятежей? — спросил Минчжу. — Уж слишком они там покорны. Будь это народ Центральных равнин, давно бы бросили к чёрту мотыги, собрали односельчан и поднялись против власти. Как Чжу Юаньчжан, основатель прежней династии Мин, триста лет назад свергнувший владычество Юань.

— Поднимают, но все такие восстания подавляют, — ответил Сюй Жишэн.

Он рассказал Минчжу о нескольких крупных восстаниях крепостных. Тот слушал и смотрел на женщину, которая вела за руку исхудавших детей и просила милостыню у прохожих. Рядом торопливо двигался отряд воинов: они гнали на запад длинную вереницу рабов. Вслед за ними, поднимая жёлтую пыль, тянулись сотни повозок с припасами.

«Набирают людей для войны?» — сразу подумал Минчжу и велел Сюй Жишэну всё разузнать.

Вскоре тот вернулся с ответом: один из местных господ получил призыв русского царя и теперь должен был вести своих воинов и рабов на запад, к месту сражения.

Обозов они везут слишком много. Это может означать лишь одно: война идёт далеко отсюда. В далёких землях разгорелась война, и даже нерчинского правителя призвали на службу… 

Минчжу слегка взмахнул раскрытым веером и задумался:

«В этом, возможно, и кроется истинная причина, по которой русский царь вынужден просить у Великой Цин мира? На западе они, должно быть, ведут тяжёлую войну с другим государством и больше не могут враждовать с нами».

Если русские войска увязли в войне на западной границе, то что будет, если нерчинским жителям и ушедшим на север монгольским кочевникам станет известно, что цинская армия уже стоит на другом берегу и может помочь им избавиться от жестокого царского владычества? Как поступят эти люди, измученные бедами и страданиями?

Стоит в Нерчинске вспыхнуть мятежу, и будет ли русскому послу дело до торга с Великой Цин?

Какую бы цену ни назвала Великая Цин, им придётся её принять.

Хотя лето уже вступило в свои права, в Нерчинске всё ещё было прохладно. Лёгкий ветер шевелил полы безукоризненно чистого, жёстко накрахмаленного синего халата Минчжу. Усмехнувшись, он постучал по плечу всё ещё увлечённо говорившего Сюй Жишэна:

— Идём, пора возвращаться.

«Этот ход меняет расстановку сил!»

Дочитав письмо до этого места, Иньжэнь не смог сдержать восхищения.

Он едва не вскочил от волнения, но, приподнявшись, ударился о спинку кровати, охнул и снова сел. Чэн Ваньюнь, сидевшая с другой стороны и сосредоточенно плетшая шнурок, испуганно вздрогнула. Однако наследный принц уже вновь углубился в письмо, словно вокруг никого не было, и она лишь покачала головой, продолжив работу.

Чэн Ваньюнь ясно видела: на ярко-красной печати конверта стоял личный знак наследного принца. Письмо написал человек, которому было позволено взять с собой его личную печать. Ей лучше было не смотреть и не слушать.

Глаза Иньжэня сияли, пока он читал. Он всё больше убеждался: посоветовать отцу-императору отправить Минчжу на переговоры было поистине благом и для государства, и для народа.

В том сне дядя, прибыв в Албазин, прежде всего осмотрел крепостные укрепления и местность, заранее продумав военные действия на случай неудачных переговоров. Но он ни разу не обратил внимания ни на жителей города, ни на монгольских кочевников из Халхи, бежавших на юг.

В том сне шестнадцать тяжёлых дней переговоров русский посол шаг за шагом теснил их, не желая ни в чём уступать. Дядя, оказавшийся в невыгодном положении, вынужден был отступать снова и снова. В конце концов он даже велел Сюй Жишэну предложить провести границу по реке Горбице, притоку Шилки. Но Головин всё равно не соглашался отказаться от Албазина, и переговоры закончились ничем.

Всё потому, что даже русский посол сумел понять: дядя не был искусным переговорщиком.

Соготу почти приготовился к войне, когда неожиданным толчком к миру стали сами жители Нерчинска и бежавшие монголы. Им наскучила такая жизнь, и они, объединившись, напали на Нерчинск. Они хотели перейти под власть Великой Цин и просили соединиться с тремя тысячами воинов цинского речного флота, чтобы вместе атаковать город.

Тогда Головин наконец забеспокоился. Как и предполагал Минчжу, Русское царство в это время воевало с Османской империей за черноморские порты и вовсе не могло отвлекаться на восток. Если бы война с Великой Цин всё же началась, Головин полностью провалил бы поручение и по возвращении не избежал бы смерти.

Поэтому во сне он в ту же ночь в страхе отправил гонца к Соготу, приглашая вновь сесть за переговоры. На этот раз русские поспешно приняли последнее предложение цинского двора о границе и больше не смели требовать уступок.

Но для Великой Цин это была лишь самая горькая из хороших вестей.

Мир удалось заключить, но вернуть земли, по праву принадлежавшие Великой Цин, так и не удалось. Значительная часть территории была отдана навсегда. Иньжэнь не видел во сне, как отец-император наказал дядю, но видел, как тот сдерживал гнев и разочарование. Даже ради покойной матушки и самого Иньжэня отец не мог простить подобную ошибку. После этого дядя наверняка утратил бы в его глазах прежнее положение, далеко уступив Минчжу.

А теперь, в конце письма Лин Шицзиня, говорилось, что Минчжу уже начал тайно налаживать связь с монгольскими беженцами и жителями Нерчинска. Ещё до прибытия русских послов большая сеть понемногу раскидывалась над городом.

Иньжэнь с облегчением выдохнул, встал, сунул ноги в туфли и подошёл к столу. Он поднёс письмо к огню свечи и смотрел, как пламя мало-помалу пожирает бумагу, превращая её в пепел.

Покончив с этим, он обернулся и обнял Чэн Ваньюнь со спины.

— М-м? — она как раз собиралась перекусить нитку и едва не прикусила язык. — Ваше Высочество?

— Я так рад, — глухо отозвался он, прижавшись лбом к её затылку. Горячее дыхание щекотало шею. — А-Вань, я не могу тебе рассказать, но я правда очень рад.

Чэн Ваньюнь улыбнулась:

— Раз вы рады, а ночь длинная и сна ни в одном глазу, может, встанем и пожарим что-нибудь на углях?

— Сейчас? — Иньжэнь на миг растерялся.

— Луна сегодня прекрасна. Пожарим баклажаны и зелёный лук, выпьем немного вина из личи. Разве не чудесно?

Звучало заманчиво.

Иньжэнь был слишком взволнован, чтобы уснуть, а Чэн Ваньюнь так пресытилась кашей, что во рту уже совсем не оставалось вкуса. Они быстро договорились, снова оделись и позвали Хэ Баочжуна, который дремал у двери во внешней комнате.

Вскоре во дворе заднего флигеля вновь зажглись жёлтые дворцовые фонари. Цинсин сама отправилась на кухню за мясом и овощами. К счастью, евнух Чжэн по привычке не гасил огонь в двух топках: можно было сразу выбрать раскалённые угли. Молодые евнухи нарезали мясо кусочками с большой палец и нанизали на бамбуковые шпажки — вскоре их набралось больше тридцати.

А вот баклажаны с чесноком, о которых распорядилась госпожа Чэн, евнух Чжэн прежде не готовил. Цинсин сказала, что госпожа собирается сделать их сама, велела приготовить чесночную заправку и приправы, а затем привела кухонных слуг прямо во двор заднего флигеля.

Там уже поставили жаровню и решётку. Люди Великой Цин знали толк в жаренном на огне мясе: чаще всего готовили баранину, говядину или оленину. Овощи же на углях Чэн Ваньюнь готовила впервые.

Подвязав рукава, она разрезала свежие крупные баклажаны вдоль и сделала на мякоти надрезы крест-накрест. Евнух Чжэн уже приготовил зелёный лук, острый перец, жареный чеснок и перечный соус; он стоял, почтительно склонившись, и внимательно следил за каждым её движением.

Иньжэнь тоже впервые видел, как готовят ещё не обработанные продукты, и с любопытством наблюдал за Чэн Ваньюнь, заложив руки за спину.

Чэн Ваньюнь смазала баклажаны маслом и положила на решётку. Под жаром алых углей сочные длинные баклажаны потемнели и начали лопаться. Тут она быстрыми, привычными движениями густо смазала их чесночной заправкой, добавила острый перец и перечный соус.

Иньжэнь с любопытством спросил:

— Ты часто готовила дома?

— Ваше Высочество, мой отец был всего лишь чиновником седьмого ранга, а кухарок мы нанимали подённо. Если хотелось съесть что-нибудь особенное, приходилось самой браться за дело.

Когда чесночная заправка на баклажанах начала шипеть и выпускать масло, Чэн Ваньюнь посыпала их толчёным кумином. Двор тут же наполнился густым запахом жареного чеснока. Она приготовила четыре баклажана, выбрала самый румяный и подала его наследному принцу.

— Ваше Высочество, попробуйте. Раньше младшие братья и сёстры всегда просили приготовить им это блюдо. Они особенно его любили.

Иньжэнь никогда прежде не ел в такой обстановке. Не было ни стола, заставленного яствами, ни толпы слуг вокруг. Лишь низкий табурет, маленький столик и жаровня, от которой поднимался дым и разлетались искры. Над головой тускло светила луна, а звёзды мерцали в ночном небе. Он присел, взял тарелку и откусил горячую мякоть баклажана.

Поэт Лю Юйси писал в цикле «Стихи на мотив “Бамбуковой ветви”»:

На горе рядами цветут персики и сливы,
а в облачной дымке над домами поднимается дым.

Перед Иньжэнем не было ни цветов, ни гор, ни облаков, и всё же он вдруг почувствовал себя так, словно оказался вдали от дворца, среди простого горного приволья.

Чэн Ваньюнь уже жарила ломтики картофеля, зелёный лук и булочки. Евнух Чжэн и Саньбао стояли у решётки и готовили мясные шпажки. Иньжэнь раскраснелся от острого, губы его тоже стали алыми. Он поманил её рукой:

— Оставь это слугам. Садись.

— Вот это дожарю — и довольно, — после долгой лёгкой еды Чэн Ваньюнь не решалась налегать на острое, поэтому сначала закончила с овощами. — Дома у меня было так же: младшие набрасывались на еду, словно три года голодали. Пока я мыла руки и возвращалась, они уже и шпажки вылизывали.

Она подошла к наследному принцу, и Иньжэнь рассмеялся: на кончике её носа осталась полоска сажи.

— Даже у Мяу мордочка чище.

Цинсин уже принесла воду для умывания. Иньжэнь достал собственный платок и бережно вытер Чэн Ваньюнь лицо.

— Сколько у тебя братьев? Какого они возраста? Прилежны ли в учёбе?

Чэн Ваньюнь прижалась к нему.

— Старшему двенадцать. Перед тем как я вошла во дворец, он сдал первый учёный экзамен. Учится усердно. Второму десять, и он ужасный непоседа: каждый день норовит перелезть через стену и сбежать с уроков. Отец не раз его порол, но он всё не унимается; даже грозится отдать его потом в солдаты. Но он хороший мальчик. Всякий раз, когда уходит гулять, приносит что-нибудь мне и бабушке: то глиняную фигурку, то кузнечика из травы. И мы с бабушкой смеёмся от души.

Иньжэнь сразу уловил главное:

— Ты жила во дворе своей бабушки?

Чэн Ваньюнь удивилась его проницательности, но не хотела говорить об этом подробно. Она спокойно улыбнулась и взяла его за руку.

— Да. Бабушка всегда относилась ко мне с теплотой, а я была рада жить рядом с ней и заботиться о ней.

Иньжэнь молча сжал её ладонь в ответ.

— Господин, — Чэн Ваньюнь больше не называла его наследным принцем. Заметив, как он напряжённо сдерживает чувства, она тихо вздохнула, приподнялась и поцеловала его. — В этом нет ничего страшного. При уездной управе у нас был тесный дом; когда в нём появилась новая хозяйка, главный двор должен был перейти ей. Разве можно было вечно держать её в боковом дворе? Матушки уже много лет не было в живых, а мне, ребёнку, не следовало занимать главный двор. Я сама попросилась жить к бабушке.

Иньжэнь невольно вспомнил императрицу Нёхуру. Когда закончился трёхлетний траур по императрице Хэсэри, Нёхуру возвели в ранг императрицы, а из дворца Куньнин, покоев императрицы, убрали все вещи его матери. Но Нёхуру и этого оказалось мало: словно опасаясь самой памяти о прежней хозяйке дворца Куньнин, она велела вычищать и промывать его так, будто хотела стереть все следы Хэсэри.

Только что толку было в такой показной ревности? В восьмую луну Нёхуру стала императрицей, а уже в девятую отец-император отправился в мавзолей Цзинлин, где должны были похоронить императрицу Хэсэри, наблюдать за работами. Сама Нёхуру пробыла императрицей всего год и вскоре скончалась от болезни.

— Тебе жилось трудно, а ты всё твердишь, будто дома была счастлива, — вздохнул Иньжэнь. — Скажи честно: мачеха, братья с сёстрами, отец — они и вправду хорошо к тебе относились?

Чэн Ваньюнь действительно не считала свою нынешнюю жизнь тяжёлой. В прошлой жизни всё было куда хуже. По сравнению с матерью, которая открыто предпочитала сыновей, и отцом, пропадавшим за картами и пьянством, её нынешняя мачеха была лучше в тысячу раз.

В восемнадцать лет Чэн Ваньюнь поступила в один из лучших университетов страны. Но её отец, погрязший в карточных долгах, за шестьдесят тысяч юаней собирался отдать её замуж за пожилого холостяка из соседней деревни. Чэн Ваньюнь не смирилась с этим: она украла удостоверение личности и той же ночью уехала на старом поезде. Отец даже заявил на неё в полицию. К счастью, полицейские не поверили его лжи, отчитали его, а затем на несколько дней отправили Чэн Ваньюнь к председательнице женского союза. Та помогла уладить дело, после чего Чэн Ваньюнь позволили вернуться домой.

Но дома её вновь ждали побои и ругань. С детства она мечтала сбежать: поступить в университет, уехать от родителей как можно дальше и больше никогда не возвращаться.

В прошлой жизни у неё не было даже имени с добрым значением. Её звали Чэн Юнь — «лишняя». При рождении дочери мать всегда мрачнела: ей хотелось, чтобы девочка словно уступила место сыну.

А в этой жизни имя для неё выбрал Чэн Шифу. Три дня он листал «Книгу песен», грызя кончик кисти, пока наконец не нашёл строку: «Есть красавица одна, прекрасен ясный её взор».

Вань — «прекрасная», юнь — «собирать, хранить». Чэн Шифу хотел лишь одного: чтобы дочь накопила себе побольше счастья и прожила хорошую, спокойную жизнь. Ничего иного ему не было нужно.

— Мой господин, мне и вправду не тяжело живётся, — искренне сказала Чэн Ваньюнь. — Недаром говорят: в жизни девять из десяти желаний не сбываются. Никому не дано получить всё, чего он хочет. Наверное, Небо увидело, как тяжело мне было в прошлой жизни, и потому позволило в этой родиться в семье Чэн, а затем войти в Восточный дворец и жить в достатке.

Если бы ей предложили вернуться в современность, она согласилась бы лишь при одном условии: вернуться к себе взрослой, способной самой распоряжаться своей судьбой. Она не хотела вновь становиться ребёнком и не желала больше видеть прежних родителей.

Будь у неё выбор, она предпочла бы нынешнего отца, Чэн Шифу, и эту мачеху — пусть и не без недостатков.

Хоть в этом мире было много дурного, хоть во дворце наследного принца приходилось порой жить, словно ступая по тонкому льду, но Чэн Ваньюнь никогда не забывала мгновение, когда появилась на свет, уже сохранив память о прошлой жизни. Повитуха обмыла её и вынесла наружу, а мужчина дрожащим от радости голосом сказал красному, сморщенному, похожему на обезьянку младенцу:

— Девочка — это хорошо! Посмотрите, какая у меня славная дочь! Какая красавица! Вся в меня!

То, как Чэн Шифу держал её на руках, не желая отпускать, глубоко врезалось в память новорождённой. Воспоминание осталось смутным, ещё бесцветным, словно непроявленная плёнка, но забыть его она не могла.

За всю прошлую жизнь, до самых двадцати с лишним лет, Чэн Ваньюнь ни разу не слышала слов: «Девочка — это хорошо».

Перед отбором невест Чэн Шифу велел мачехе каждый день водить её в самые почитаемые буддийские храмы и даосские обители: пусть бодхисаттвы и Нефритовый император сообща помогут ей не попасть во дворец. Его ничуть не волновало, связаны ли эти небожители между собой и вправе ли они вообще вмешиваться в такие дела.

Перед отъездом Чэн Шифу всё совал ей в дорожный узелок деньги и без конца повторял: в пути не скупись, щедрее одаривай знамённого начальника и евнухов-распорядителей. Не нужно добиваться славы, не нужно прославлять отца — главное, чтобы ты была жива и здорова.

Старого слугу, который сопровождал её в столицу, он сам выбрал из людей своего рода. Он много раз наставлял его и просил об одном и том же:

— Непременно доставь мою дочь в столицу целой и невредимой!

А ещё говорил:

— Я уже приготовил тебе лавку и дело. Найдём небогатого сироту, который после свадьбы войдёт в нашу семью. Купишь дом рядом с уездной управой, и я, поднявшись на лестницу, смогу поглядывать, хорошо ли тебе живётся.

Он даже расспрашивал посредника, не продаётся ли поблизости от управы подходящий дом и сколько за него просят. Узнав об этом, мачеха, госпожа У, силой увела мужа домой.

— Если какой-нибудь трус посмеет тебя обидеть, твои братья сами возьмутся за ножи и разделаются с ним! 

Сидя в повозке, Чэн Ваньюнь плакала и, держа пожилого отца за руку, несколько раз напомнила:

— Только найдите красивого.

Чэн Шифу тоже вцепился в край повозки и не хотел отпускать её. Он плакал навзрыд:

— Отец запомнил. Не тревожься.

Она от всего сердца называла Чэн Шифу отцом.

За две жизни — только его одного.

Жаль, что нынешний человек, деливший с ней ложе, хоть и был красив, требовал осторожного обращения. Не рубить же его в самом деле.

— Мой господин, я хочу лишь одного: чтобы дома все жили в согласии, чтобы отец, матушка, бабушка, братья и сёстры были здоровы. А заколка, платье, редкая ссора — разве это важно? Такие мелочи меня не волнуют.

Слуги держались в отдалении. Чэн Ваньюнь осмелилась прильнуть к Иньжэню, обняла его за шею и прошептала на ухо:

— Только не смейтесь, господин. Я хорошо отношусь к родным не без собственной выгоды — я жду ответного чувства. Любые отношения нужно поддерживать. Разве семейную близость, даже если люди связаны кровью, поддерживать не нужно? У всех есть сердце. Даже родные хотят, чтобы их забота была не напрасна. Родители любят меня и надеются, что я буду почтительна к ним. Поэтому я стараюсь быть послушной и великодушной: хочу, чтобы родители любили меня ещё сильнее, а братья и сёстры уважали.

Иньжэнь машинально подхватил её под спину и бёдра, прижимая теснее. Её слова заставили его задуматься.

Он никогда не смотрел на это так.

Выходит, и отношения с родителями нужно бережно поддерживать: сперва отдать что-то от себя, чтобы получить ответ. В этом было столько горечи — и всё же Чэн Ваньюнь говорила разумно. Её слова прямо задели Иньжэня за живое. Быть может, и ему с отцом-императором следовало строить отношения именно так…

В прошлой жизни Чэн Ваньюнь успела хорошо усвоить: беспричинной любви не бывает. Даже родительская любовь нередко имеет условия. Возможно, на свете и есть безупречные родители, которые любят детей безо всякого ожидания, но ей таких встретить не довелось. Потому в этой жизни она особенно дорожила семейным теплом и тщательно его берегла.

Наверное, такая любовь — когда оба отдают и получают — подходила ей больше всего.

Поужинав жаренным на углях, они легли на бамбуковую кушетку и стали любоваться звёздным небом. Голова к голове, Иньжэнь и Чэн Ваньюнь искали семь звёзд Большой Медведицы. Наполнив чаши вином из личи, тихо чокнулись и улыбнулись.

Когда наконец легли спать, уже миновала третья стража. Иньжэнь поспал меньше двух часов и вновь поднялся. Но, как ни странно, усталости он совсем не чувствовал.

— Хэ Баочжун, разве не чудно? Лёг поздно, а сил будто больше, чем обычно, — сказал наследный принц, пока слуги одевали его.

Он смотрел на плотно закрытый полог кровати во внутренних покоях, и глаза его улыбались мягко и тепло.

«Ещё бы, — с подобострастной улыбкой подумал Хэ Баочжун, — вы прямо как лисица-оборотень*, которая с таким трудом поймала учёного и всю ночь жадно вытягивала из него жизненную силу. Как тут не быть бодрым?» 

Впрочем, сегодня Иньжэнь поднялся немного позже обычного. За завтраком Мяу вновь вскочила к нему на колени и стала выпрашивать еду. Он не удержался: помахал перед ней сушёной рыбкой, и кошка встала на задние лапы, размахивая длинным хвостом. Потом обхватила его запястье передними лапами и принялась с урчанием грызть рыбку. Иньжэнь рассмеялся, а когда она всё доела, взял её на руки и слегка подбросил, прикидывая вес.

— Ого, опять поправилась.

Мяу мяукнула, будто возражая, молнией схватила со стола оставшуюся рыбку и убежала.

Глядя на её лоснящуюся шерсть и круглые бока, Иньжэнь не мог не улыбнуться. Всё, что выращивала А-Вань, почему-то становилось упитанным. Рыбы в чанах у входа раздались так, что стали похожи на шарики. Он давно их не видел и едва узнал прежних тонких мальков с длинными хвостиками; даже подумал сперва, что Управление дворцового скотоводства раздобыло новую породу.

Завтрак и игра с Мяу отняли ещё немного времени. Иньжэнь кое-как поел и поспешил в Императорский учебный зал.

Хэ Баочжун заметил, что у наследного принца сменился подвес на золотом складном веере. На его верхушке были продеты нити из пятицветного шёлка, а внизу покачивалась вырезанная из жёлтого янтаря кошка. Евнух тут же сообразил, в чём дело, и, ускорив шаг, сказал:

— Ваше Высочество, я слышал, госпожа Чэн заказала к полуденной трапезе лепёшки с курицей. Днём у вас урок верховой езды и стрельбы. Не велеть ли кухне приготовить несколько штук, чтобы вы могли перекусить?

Иньжэнь подумал и кивнул:

— Хорошо. Пусть сделают побольше.

Он знал: Чэн Ваньюнь наверняка заказала не обычные дворцовые лепёшки — готовила и ела она всегда по-своему. В Императорском учебном зале было много принцев, и если кому-то из них захочется попробовать новое блюдо, можно будет угостить их.

После наказания за побег с уроков он и братья стали ближе, чем прежде.

Недавно Иньжэнь заварил в учебном зале персиковый улун, и третий с четвёртым принцы выпросили у него по половине банки. Выпили, расхвалили, а третий потом ещё и без стыда попросил добавки. С тех пор Иньжэнь велел Хэ Баочжуну больше не носить в учебный зал выдержанный чай госпожи Чэн, довольно было обычного.

Проходя через Южный сад, Иньжэнь вдруг услышал нежный голосок:

— Ваше Высочество.

Он обернулся. Госпожа Тан, ярко одетая и с дворцовым фонарём в руке, ждала у узкой каменной дорожки.

Небо ещё даже не посветлело… За последние дни она уже не раз попадалась ему на пути, и Иньжэнь начинал раздражаться. Он не замедлил шага. Хэ Баочжун сразу понял намёк, подал знак, и один из евнухов поспешил к госпоже Тан, чтобы вежливо её выпроводить.

Иньжэнь не понимал: поначалу госпожа Тан была такой послушной, почему же теперь всё время затевает подобное? Он молчал лишь потому, что госпожа Ян совсем недавно умерла и не хотелось чрезмерной строгостью стеснять остальных. Но это не означало, что им дозволено своевольничать.

Вот А-Вань никогда не поступала так.

Даже после того, как он без всякой причины почти месяц держался с ней холодно, А-Вань не жаловалась и не устраивала никаких неприятностей.

«Постойте-ка».

Иньжэнь вдруг резко остановился. Шедший за ним по пятам Хэ Баочжун едва не налетел на него; он так шарахнулся назад, что сел прямо на землю.

«Верно… Почему А-Вань не обижалась на меня? Как она могла не обижаться?»

Иньжэнь долго ломал голову, а потом вдруг вспомнил новый дворцовый наряд госпожи Тан. Одета и украшена она была куда богаче А-Вань — и он всё понял.

Иньжэнь и прежде часто бывал в заднем флигеле. Чтобы не привлекать лишнего внимания, он награждал А-Вань не слишком щедро. Но отец-император всё равно обратил на это внимание, и тогда наследный принц нарочно отдалился от неё. Наверное, А-Вань решила, что больше ему не мила. Разве осмелилась бы она после этого на что-то надеяться?

«Да, это моя вина. Моя».

Он ускорил шаг, затем обернулся, собираясь отдать распоряжение, и увидел Хэ Баочжуна, который распластался на земле, точно мясная лепёшка.

— Что ты там на земле ищешь? Золото или серебро?

Хэ Баочжун едва не прослезился: он потянул поясницу!

*Лисица-оборотень — персонаж китайского фольклора: дух-лиса, который принимает облик красавицы и соблазняет мужчин, забирая у них жизненную силу.