Поздняя весна в столице была на редкость своенравной: то солнце, то дождь, то прохлада, то жара. Утром ещё приходилось накидывать лишнюю одежду, а к полудню уже хотелось раздеться до тонкого шёлка и есть колотый лёд.

В этот день всё было так же. После полудня прошёл короткий дождь. Капли ещё не успели насквозь промочить оконную бумагу, как тучи рассеялись и небо вновь прояснилось.

Евнухи осторожно помогли Иньжэню спуститься по мокрым ступеням, и он, следуя по извилистой крытой галерее, направился к задним покоям, где жила госпожа Чэн.

Ещё не войдя во двор, он заметил у ворот две ожидавшие его фигуры.

Лицо госпожи Ян озарилось радостью. Она первой поспешила навстречу и с необыкновенной грацией склонилась в поклоне.

— Приветствую наследного принца.

Чэн Ваньюнь не стала её опережать и спокойно поклонилась следом.

Хотя Хэ Баочжун заранее предупредил о визите, ей едва хватило времени привести в порядок волосы и переодеться, лишь бы не нарушить приличий.

— Встаньте, — бросил Иньжэнь и, даже не взглянув на госпожу Ян, прошёл мимо неё во двор, заложив руки за спину.

Чэн Ваньюнь едва уловила его голос, как внутренний «радар настроения» тут же забил тревогу.

«Что-то не так. Наследный принц явно не в духе».

Она незаметно отступила на полшага назад и медленно последовала за ним, всеми силами стараясь стать как можно менее заметной. Настолько, что даже Хэ Баочжун с удивлением покосился на неё: пока госпожа Ян стремилась оказаться поближе к наследному принцу, госпожа Чэн, наоборот, всё дальше от него отодвигалась.

— Благодарю, наследный принц, — госпожа Ян словно ничего не заметила. Она кокетливо взглянула на Иньжэня и мягко произнесла: — Наложница пришла побеседовать с сестрой Чэн и не ожидала встретить здесь вас…

— Можешь идти, — перебил её Иньжэнь.

Улыбка на лице госпожи Ян мгновенно застыла.

Не дав ей опомниться, наследный принц повернулся к Хэ Баочжуну.

— Матушка Тун тяжело больна. Государь повелел соблюдать пост и молиться о её выздоровлении. Передай госпоже Ли: начиная с сегодняшнего дня весь дворец Юйцин соблюдает трёхмесячный пост. Кроме того, всем следует одеваться скромно и не щеголять пёстрыми нарядами, чтобы не давать людям повода для пересудов.

Сказав это, он бросил взгляд на госпожу Чэн, которая уже едва ли не вдоль стены пробиралась, стараясь не привлекать к себе внимания, и невольно улыбнулся.

«Вот ведь удивительно. Обычно не скажешь, что она особенно сообразительна, а в такие моменты сразу чувствует, как себя вести».

И потому добавил:

— Вот так, как одета госпожа Чэн, — вполне правильно.

Эти слова словно ударили госпожу Ян. Лицо её мгновенно побелело, и она едва удержалась на ногах. Оставаться здесь дольше она уже не могла. С трудом сохранив достоинство, она тихо произнесла:

— Тогда наложница откланяется.

Прикрыв лицо рукавом, госпожа Ян поспешно ушла.

Теперь Чэн Ваньюнь уже негде было прятаться. Встретившись взглядом с глубокими, потемневшими глазами Иньжэня, она медленно подошла ближе и, присев в поклоне, сказала:

— Благодарю вас, наследный принц.

Иньжэнь привычным движением взял её за руку, помогая подняться, и с нарочитым любопытством спросил:

— За что благодаришь?

— За то... что вступились за меня.

— Сейчас ты оказалась куда догадливее обычного. Только как ты вообще позволила обижать себя у собственного порога?

Лишь теперь улыбка наследного принца стала по-настоящему искренней.

— Сначала я и правда немного рассердилась, — Чэн Ваньюнь легонько сжала его пальцы. — Но теперь, когда вы за меня вступились, всё прошло.

— Тебя, оказывается, так легко утешить.

Иньжэнь опустил взгляд с лёгкой улыбкой, но холод, мелькнувший в его глазах, тут же исчез.

К этому времени его личный телохранитель Эчу уже всё выяснил. Отец госпожи Ян состоял в дальнем родстве с супругой третьего ранга Хуэй из рода Нара, а сама госпожа Ян была специально отобрана для него именно ею. Уже одно это вызывало у Иньжэня настороженность. А несколько дней назад он собственными глазами увидел, как госпожа Ян нарочно дожидалась его в беседке у внутренних ворот, держа на руках длинношёрстную бело-рыжую кошку.

Он лишь взглянул на животное — и сразу развернулся.

Слишком уж очевидными были её намерения.

С тех пор Иньжэнь больше ни разу не переступал порог западного флигеля.

Да и без того забот хватало.

Последние дни Канси почти постоянно держал его во дворце Цяньцин, позволяя присутствовать при обсуждениях между Минчжу, его дядей Соготу, Тун Говэем и другими высшими сановниками, где решался вопрос предстоящих переговоров с Русским царством в Нерчинске о разграничении государственной границы.

Хотя сам Иньжэнь всё это время не возвращался во дворец Юйцин, о происходящем там он узнавал ежедневно.

За эти дни все, кроме госпожи Чэн, старались воспользоваться случаем: раздавали серебро, заводили полезные знакомства, расставляли своих людей, без конца выспрашивали новости о наследном принце.

Пока его не было, всеми делами в главных покоях наследного принца распоряжалась матушка Лин. Каждый раз, докладывая о событиях во дворце Юйцин, она рассказывала примерно одно и то же: госпожа Ли снова отправила нескольких слуг обратно в Управление дворцового хозяйства, несколько раз вызывала императорского лекаря, а госпожа Ян раздала серебро всем слугам, прислуживавшим в главных покоях наследного принца.

Чем больше Иньжэнь слушал, тем сильнее у него портилось настроение.

И всё же всякий раз он не без надежды спрашивал:

— А чем занималась госпожа Чэн?

Матушка Лин всякий раз, когда разговор заходил о госпоже Чэн, принимала странное выражение лица, словно не знала, смеяться или вздыхать.

— Госпожа Чэн велела за серебро сделать большое кресло-качалку, посадила множество цветов, попросила в Управлении по содержанию животных прислать ещё один чан с рыбой, каждый день выносит черепах на солнце… А ещё поставила под окнами два горшка… с луком.

Иньжэнь не удержался и поперхнулся чаем, после чего громко рассмеялся.

Усталость, тяжёлым грузом лежавшая на сердце, вдруг стала немного легче.

Теперь он видел всё своими глазами. После весеннего дождя двор утопал в молодой зелени, недавно высаженные камелии благоухали свежестью, а под окнами в дорогих фарфоровых горшках с небесно-голубой глазурью и узором ледяных трещинок буйно зеленели… пучки обычного лука.

Между прочим, эти горшки подарил ей он сам.

Порой Чэн Ваньюнь напевала себе под нос: «Небесная лазурь ждёт дождя…»*, и небесно-голубая глазурь действительно была несравненно прекрасна. Но тогда почему её «народная песенка» называлась «Сине-белый фарфор»? Чем больше он думал, тем загадочнее всё это казалось.

Погрузившись в свои мысли, Иньжэнь даже не заметил, что Чэн Ваньюнь всё это время внимательно наблюдала за ним.

«Что же с ним произошло? Вид такой, будто над головой висит туча и льёт дождь, как у персонажей из мультфильмов».

Не удержавшись, она спросила:

— Наследный принц, почему вы так измотаны?

Иньжэнь удивлённо посмотрел на неё.

Но Чэн Ваньюнь уже легонько потянула его за руку и повела в комнату.

— Скорее заходите, отдохните немного, — тихо пробормотала она на ходу. — Вы весь какой-то… серый.

Он был уверен, что прекрасно скрывает своё состояние и не ожидал, что она всё сумеет разглядеть.

Иньжэнь покачал головой с улыбкой, но плечи сами собой расслабились. Он без сопротивления позволил ей увести себя в комнату.

Уже пять дней наследный принц не возвращался во дворец Юйцин. До глубокой ночи ему приходилось слушать бесконечные жаркие споры сановников, после чего он оставался ночевать во дворце Цяньцин.

В одном из боковых павильонов дворца по-прежнему хранились его вещи. До шести лет он жил именно там и лишь после завершения ремонта переехал во дворец Юйцин. Поначалу ему было непривычно на новом месте, и он каждые несколько дней снова возвращался ночевать во дворец Цяньцин.

Канси так и не велел убрать его покои.

Именно об этом Иньжэнь и вспоминал, когда перед его мысленным взором вновь возникла картина недавнего совещания во дворце Цяньцин.

Первым тогда заговорил Соготу:

— Докладываю Вашему Величеству. По скромному мнению вашего слуги, если эти рыжеволосые русские** вновь станут требовать чрезмерных уступок, незачем продолжать переговоры. После заключённого три года назад перемирия под Албазином они оказались в крайне тяжёлом положении: с одной стороны, ведут войны с несколькими европейскими государствами, с другой — внутри страны вспыхнуло крестьянское восстание. Португальский миссионер Сюй Жишэн*** не раз говорил, что казна их истощена, а войско измотано. Уверен, у русского царя нет сил вступить с Великой Цин в решительное сражение. Нам следует просто занять Нерчинск и заставить их покориться.

Соготу был высоким и крепким мужчиной. В молодости он служил первым телохранителем при Канси и сыграл одну из ключевых ролей в тщательно подготовленном захвате Аобая****. Теперь, несмотря на зрелые годы, его голос по-прежнему гремел, словно колокол, а густая борода лишь подчёркивала облик типичного военного.

Канси восседал на троне. Выслушав его, император никак не выразил своего отношения к сказанному и лишь поднял руку, предлагая ему сесть.

— Соготу, не горячись.

Напротив Соготу на небольшом круглом табурете сидел Минчжу. Видя, что государь не поддержал мнение Соготу, он мысленно усмехнулся: «Неужели этот болван до сих пор не понял, что Его Величество с самого начала склоняется к мирным переговорам? Если бы государь действительно собирался покорить Русское царство силой, то ещё три года назад не приказал бы оставить Албазин сразу после того, как русский царь попросил о перемирии».

Минчжу всегда считал, что столь крупная голова Соготу нужна ему лишь затем, чтобы лучше смотреться при его богатырском росте.

Такова была давняя обида человека, который в юности не прошёл отбор в первые телохранители лишь из-за недостаточного роста и в итоге был определён в телохранители низшего разряда.

С лёгкой улыбкой он заговорил:

— В словах Соготу есть своя правда. Однако я полагаю, что ханьцы недаром говорят: «Вражду лучше разрешить, чем завязывать новую». Между Великой Цин и Русским царством нет непримиримой ненависти. Весь спор возник лишь из-за нескольких пустынных земель на границе. Стоит ли ради этого призывать к войне и губить добрые отношения между двумя державами? К тому же…

Минчжу был светлокожим и красивым мужчиной. Благодаря привлекательной внешности в молодости он даже занимал должность церемониймейстера при Канси, сопровождая императорскую процессию во время выездов. Среди маньчжурской знати он выделялся как один из самых влиятельных гражданских сановников.

Он нарочно сделал паузу, дождался, пока Соготу недовольно нахмурится, и лишь затем неторопливо продолжил:

— К тому же мы уже не первый год имеем дело с Русским царством. По моему скромному мнению, это вовсе не слабое государство, которое можно сокрушить одним ударом. По обширности своих владений оно почти не уступает Великой Цин. Если прибегнуть к оружию, победа достанется лишь ценой огромных жертв. А для десятков тысяч наших подданных, живущих на границе, это обернётся настоящим бедствием. Куда разумнее заключить мир, дать народу возможность восстановить силы, а в будущем наладить торговлю. Именно такой путь принесёт пользу государству и народу на многие поколения вперёд. Поэтому, по моему мнению, тот, кто и теперь продолжает ратовать за войну, либо движим дурными намерениями, либо попросту глуп.

— Ты!.. — Соготу вскочил так резко, что табурет заскрипел. Лицо его налилось кровью, шея побагровела. Не найдя достойного возражения, он лишь ткнул пальцем в Минчжу и рявкнул: — Налан Минчжу! Только языком чесать и умеешь! Если такой смелый — выйдем наружу и померимся силами!

*Строка из современной китайской песни «Сине-белый фарфор». 

**В оригинале буквально — «желтоволосые русские», пренебрежительное обозначение европейцев. 

***Сюй Жишэн — португальский иезуит-миссионер. Его европейское имя — Томас Перейра. Он долгое время служил при дворе Канси, владел маньчжурским и китайским языками и был одним из переводчиков на Нерчинских переговорах 1689 года. 

****Аобай — влиятельный маньчжурский сановник и регент при малолетнем Канси. В 1669 году был арестован по приказу императора, что ознаменовало начало самостоятельного правления Канси.