Контент удален!

Нас связал контракт.

Я никогда не забывала: с самого начала я была обманщицей, той, что его обманула, — злодейкой, вклинившейся между любящими сердцами. И каждый день я ждала лишь того часа, когда смогу исчезнуть с их сцены.

Чтобы не потерять эту цель, я встречала его снова и снова и каждый раз шептала себе: «Не поддавайся». Но…

Как только её пальцы коснулись тела Теодора, рука Илейи дрогнула — словно сквозь неё пронёсся разряд. Она мгновенно спрятала руку, притворившись, будто ничего не произошло. «Нельзя колебаться, если думаешь о конце». — И она взглянула на него с холодной улыбкой:

— Идите же. Ваш проводник ждёт вас.

Она махнула рукой, отгоняя его, но Теодор, вместо того чтобы уйти, шагнул к ней ещё ближе.

— Я… я больше не вынесу. Хватит…

Она отвернулась, пряча взгляд, но он уже стоял вплотную — так, что их груди почти соприкасались, и его дыхание обжигало ей лицо.

И что с того? Её тело, привыкшее к нему, уже начинало гореть. Жар разливался изнутри, пульсировал, готовый разорвать её на части, — и не было больше места в этой плотине ни для слёз, ни для чего-либо ещё. Она попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её руку.

— Ты ведь знаешь: от меня не сбежать.

Она пробовала вырваться и раньше — и всегда натыкалась на его твёрдый отказ. Но это был лишь слепой, инстинктивный зов к тому, кто запечатлён с ней. Нет, это не могло быть иначе.

— Нет. Вы ошибаетесь. Пожалуйста, пока ещё не поздно…

Его пальцы скользнули по её ладони, коснулись запястья и большим пальцем провели по внутренней стороне. Жар хлынул вверх. Она закусила губу, чувствуя его взгляд на своей руке.

Этот жест — бессознательный, привычный — он делал всякий раз, когда она вела его. И этот знакомый жест теперь, наоборот, толкал её в бездну, с которой не было возврата.

На её запястье не осталось ни следа, кроме багровых отпечатков его укусов. Странно: он стремился оставить метки, которые тут же исчезали, и это яснее всего говорило о том, что между ними пустота.

Всё возвращалось на круги своя. Чистое, нетронутое запястье — и такие же чистые, несуществующие отношения…

— Долго мне ещё делать вид, что я слеп?

Его насмешка оборвала её мысли.

— Сколько мне ещё притворяться, будто я тебя не вижу, Илейа?

От его многозначительных слов сердце, бешено колотившееся у самого горла, вдруг замерло. Тот укромный уголок души, в которой она прятала свою страшную тайну — утопленная глубоко на дне той плотины, — вдруг показалась ей плещущейся на поверхности, готовой всплыть.

Теодор между тем провёл одним пальцем по её запястью и начал лениво гладить нежную тыльную сторону её ладони. Это была уже не ухоженная рука аристократки — на ней лежала печать тяжёлой жизни, мозоли и грубость. Никто бы не назвал эту руку изящной, но Теодор ласкал её с непонятной нежностью.

Каждый раз, когда он так обращался с ней, Илейа чувствовала себя его драгоценностью — и до боли закусывала щёку изнутри.

«Не сдавайся. Это ненастоящее… это всего лишь игра». — Острая боль возвращала её к реальности. Как только её взгляд окреп, Теодор с сожалением цокнул языком. Он отбросил робкие, почти перьевые прикосновения и без колебаний притянул её к себе, впиваясь в неё жадным, ненасытным ртом.

От его плотных, глубоких прикосновений волна наслаждения разливалась по телу — это были ощущения, которые он вырезал на её коже, словно гравируя, и она уже не могла противиться им. Стоны рвались наружу, но она лишь крепче сжимала губы.

Но Теодор не позволил и этого. Он надавил кончиком пальца на её припухшие губы, и острая боль снова вернула ей разум, однако он опередил её — и как только она разжала зубы, её губы оказались в плену.

Невидимая волна взметнулась, и из переполненных глубин её существа хлынул живительный поток, устремляясь в иссушенную пустоту его души — стремительно, без остатка. Смотреть в его фиолетовые глаза, пылающие ярким огнём, было невыносимо — она зажмурилась, и тогда слёзы, что она так долго сдерживала, наконец прорвались.

Его язык, только что жадный и ласкающий, снова принялся выведывать и отбирать, вторгаясь снова и снова — он был неутолим. Его вбирающая сила, словно не желая оставлять ни капли, не знала меры и поглощала её целиком.

Он оторвался от её губ и, прижавшись к ним, прошептал хрипло:

— Скажи сейчас же.

Что ты — мой проводник.

Илейа, растерянно взглянув на него, попыталась отступить, но его рука уже сжимала её талию. Она беспомощно подалась вперёд, ухватившись за его грудь, чтобы остановиться. Дальше было уже невозможно.

— Не надо. Вам нужно к Рейчел…

Она снова попыталась оттолкнуть его, но голова кружилась от ощущений, поднимавшихся от поясницы.

«Если он узнает о запечатлении — я умру».

Ещё чуть-чуть, и она сможет вырваться из его хватки. Она должна была продержаться, но его рука сжимала её как удавка, не давая и шелохнуться.

— Та-ак… Илейа. Ты обязана нести за меня ответственность.

Влажный звук раздался уже не на губах, а на её лбу.

Онемевшее от ужаса тело, казалось, таяло от горячего дыхания, коснувшегося её лба.

— Ты сама говорила: «Если смогу, спасу тебя даже ценой своего тела».

Илейа подняла на него испуганный взгляд.

— Вот этот миг — настал.

Его глубокий, тёмный взгляд не был ей чужд.

Когда он начал смотреть на меня так? Когда он стал видеть во мне свою собственную проводницу?

— Почему вы… смотрите на меня… так? Мы ведь не такие… у нас не те отношения…

— Ты опять за своё — хочешь говорить о запечатлении?

В его голосе звучала скука, словно ему до смерти надоела эта тема, но руки двигались вопреки словам. Он с силой гладил её спину, вычерчивая круги. По позвоночнику пробежали мурашки, и она вздрогнула. Казалось, ноги подогнутся, и она упадёт.

Она больше не могла терпеть.

— Я… я же говорила — нет.

— Да, ты говорила. И ещё ты говорила, что это не имеет значения.

— Имеет. На мне нет никакой метки.

— Метки …

Эти слова стали сигналом. Он поднял пальцы, согнул их крючьями и провёл вниз от её затылка, пока пальцы не зацепились за ткань. Теодор нетерпеливо сжал её одежду.

— Что вы делаете… Вы с ума сошли…?

Не обращая внимания на её испуганный взгляд, он резко рванул ткань — и платье разорвалось.

Раздался резкий, хлёсткий звук рвущейся ткани — и в следующий миг лёгкая материя, всё ещё хранившая тепло его рук, бессильно опала с её плеч. Илейа попыталась прикрыться, вжимая ладони в грудь, но её руки, такие маленькие и слабые, не могли закрыть то, что он уже видел, — и она замерла, чувствуя, как под его взглядом рушатся последние преграды между ними.

Она судорожно схватилась за лоскуты одежды, но Теодор даже не думал останавливаться. И в тот миг, когда её грудь должна была открыться полностью, она рефлекторно вжалась в его объятия — сама бросилась в его руки.

Теперь к чему бы он ни прикоснулся — везде была голая кожа. Её бледная плоть алела от жара. Плечи, скованные напряжением, взметнулись вверх, и Теодор, глядя на них, словно на спелый плод, слегка провёл зубами по коже, дразня.

Илейа смотрела на него растерянным, влажным взглядом.

Их глаза встретились — и его рука снова ожила. Медленно, но от этого ещё мучительнее. Он провёл пальцами по глубокой ложбинке талии, покусывая острые плечи…

Теодор, целуя и вбирая в себя её обнажённые плечи и шею, поднимался всё выше и выше, и когда их взгляды снова встретились, он хрипло, почти шёпотом, выдохнул:

— Вот здесь.

Его рука принялась настойчиво и томно гладить то самое место, которое она так хотела укрыть, — и её глаза широко распахнулись от потрясения. Она попыталась сказать «нет», но из губ вырвался лишь сбитый вздох. Головокружительное ощущение, поднимавшееся изнутри, и переполнявшие чувства, достигшие предела, — и она застыла, не в силах пошевелиться.

Наблюдая за ней, Теодор мягко улыбнулся. С блаженным блеском в глазах он прошептал глубже, чем когда-либо:

— Ведь здесь, правда?