Онлайн чтение книги Даже у крика есть свои ноты Even Screams Have Notes
1 - 3

— …Что?

Я в оцепенении смотрела на Ремингтона. Подул ветер, и голые ветви деревьев за моей спиной закачались с сухим шелестом. Под пальто забрался холодный воздух.

Пепельно-бежевые волосы, мерцающие в лучах солнца, и пугающе холодный взгляд из-под них. Отражаясь в его синих глазах, я чувствовала себя незваной гостьей.

— Э-э, ну, то есть…

— Ничего страшного. Не нужно оправдываться. Мне всё равно.

Твердо ответил Ремингтон. Мои уши вспыхнули. Как он узнал? Я настолько растерялась, что не могла выдавить из себя ни слов извинений, ни оправданий.

Я просто тупо смотрела на него. Изо рта вырывался белый пар.

Точно. Сначала извинения, я должна извиниться…

В этот момент мне протянули черную кожаную перчатку. Я непонимающе уставилась на неё.

— Это…

— Ты не в южной женской школе. Будешь так ходить — замерзнешь насмерть дней через десять.

Сказал Ремингтон, кивнув на мои ледяные, окоченевшие руки. Только тогда я растерянно взяла перчатки.

— …Спасибо.

— Не стоит благодарности. И возвращать тоже не нужно.

Тон был ледяным. Для человека, только что оказавшего услугу, Ремингтон отвернулся от меня с крайне раздраженным видом. Но я ведь даже не успела извиниться. Погодите… Я поспешно протянула руку, чтобы остановить его, но к Ремингтону уже приближалась та самая блондинка.

— Опять она?

Донесся до меня голос девушки, огрызнувшейся на Ремингтона. Он ничего не ответил.

Пока она несколько раз оглядывалась на меня своими зелеными глазами, Ремингтон ни разу не обернулся; я так и осталась стоять одна посреди белого поля, глядя им вслед.

Лишь крепко сжимая в руках перчатки.

***

Как Ремингтон узнал, что я дала ему чужой номер?

Он с самого начала мне не поверил? Или случайно заглянул в справочник учеников?

Я еще раз уточнила у Анны, точно ли ей не звонили с незнакомого номера, но она отмахнулась, сказав, что не приходило даже спама.

На расспросы Анны о том, не случилось ли чего с Ремингтоном, я лишь солгала, что всё благополучно разрешилось. Если бы это дошло до ушей отца и раздулось в скандал, у меня были бы проблемы.

«Прости, что дала тебе не тот номер. Я сделала это не нарочно».

Я репетировала эти слова перед зеркалом. Перчатки, которые одолжил мне Ремингтон, я носила в сумке, вместе с дорогим шоколадом, который приготовила Анна.

Я верила, что если просто нормально извинюсь, то проблема быстро решится. Даже не подозревая, какие на самом деле чувства питает ко мне Ремингтон.

***

— Блядь! Грязная шлюха!

— Пересмотр закона об абортах. Для кого этот закон?

Я привычным жестом срывала листовки, наклеенные на дверь моей комнаты в общежитии. Среди них были и порнографические фотографии парочек с прифотошопленными лицами отца и моим. Воистину тошнотворные картинки.

Но это были еще цветочки.

— Это Родерсон.

— Она правда «та самая» Родерсон?

На занятиях, в коридорах, за обедом — отовсюду доносился перешептывающийся гул голосов.

— Но ведь Сент-Мари — тоже хорошая школа. Зачем было оттуда переводиться?

— Слухи про ее психическую болезнь, наверное, правда. Говорят, есть даже видео, где у нее припадок в актовом зале, но Родерсоны всё удалили.

— А вы в курсе? Почему ее вообще удочерили…

Моя рука, записывающая лекцию, на мгновение замерла из-за голосов с задней парты. Но я сделала вид, что ничего не слышу, и снова задвигала ручкой.

Отец заявил, что не станет реагировать на каждый беспочвенный слух, но это решение было принято совершенно без учета моих интересов. Потому что истекать кровью от ядовитых людских языков предстояло исключительно мне.

— Слушайте, а этот припадок — говорят, он случился от боли после операций?

— Каких операций?

— Говорят, чтобы приглянуться сенатору Родерсону, она перекроила себе всё тело. Содрала всю желтую кожу, чтобы стать похожей на белую.

— Да ладно!

— Серьезно. Я в интернете читал! Говорят, сенатор Родерсон с ума сходит по азиаткам? В любом случае, забавно смотреть, как она отмыла свою биографию через удочерение, а теперь корчит из себя аристократку по праву рождения.

— Но что поделать. Раз уж она стала Родерсон, теперь она Родерсон до самой смерти.

Люди всегда приближались ко мне с таким видом, будто я им нравлюсь, но стоило отвернуться, как они спешили меня высмеять и облить грязью. Я была удобным объектом для лести и одновременно отличной игрушкой для перемывания косточек.

Привычное дело. Я опустила голову, притворяясь глухой. Всё равно, стоит нам встретиться взглядами, они снова станут приветливыми, как ни в чем не бывало. Лицемерно.

Как только урок закончился, я быстро выскользнула из аудитории. В коридоре после полуденных занятий было шумно от детей, спешащих в свои клубы. Протискиваясь сквозь толпу, я оглядывалась по сторонам — не мелькнет ли где Ремингтон. К счастью, найти его оказалось несложно. Среди однотипных макушек его высокая фигура выделялась словно башня.

Ремингтон стоял перед своим шкафчиком, в одиночестве перебирая учебники. Идеальная возможность извиниться. Я направилась прямиком к нему.

— Привет, Ремингтон.

Как только я заговорила, Ремингтон замер. Во взгляде, который он на меня бросил, на секунду промелькнула настороженность, но затем он мягко улыбнулся.

— Да, привет.

Бросив дежурное приветствие, он снова отвернулся к шкафчику. Очевидный знак, что он не расположен к беседе. Но я не сдалась и заговорила снова.

— Спасибо, что тогда одолжил мне перчатки.

Только после этого Ремингтон с неохотой снова посмотрел на меня.

— Перчатки? А, эти.

Он произнес это таким тоном, будто вообще не помнил, что кому-то их одалживал.

— Ерунда.

— Всё равно спасибо. Я хочу их вернуть. Как раз захватила с собой в сумке.

— Ничего страшного. Мне не нужно.

— А еще я принесла тебе шоколад. Я хочу извиниться…

— Я же сказал, мне не нужно?

Ледяной голос ударил по ушам. Копаясь в сумке, я медленно подняла голову. Мой взгляд столкнулся напрямую с глазами Ремингтона, в которых явственно читалось раздражение.

Это был пугающе холодный взгляд.

Взгляд человека, воздвигшего высокую стену отчуждения и настороженности.

Я инстинктивно поняла: Ремингтон не просто проводил границу, он хотел игнорировать меня, хотел вернуться в то время, когда мы еще даже не разговаривали. Если бы он мог, то с радостью вышвырнул бы меня со своей территории.

— Извини. Я не выспался из-за экзаменов, вот и стал нервным.

Ремингтон со вздохом откинул челку назад. Бежевые пряди мягко проскользнули сквозь его ровные пальцы.

— Не обязательно возвращать перчатки. Забудь.

Холод, сковывавший его секунду назад, исчез, и теперь его лицо казалось гораздо спокойнее.

Именно в этот момент моя слабая догадка переросла в вероятность: Ремингтон, возможно, на самом деле меня не переносит. Но почему?

— …Мы можем немного поговорить?

В тот самый момент, когда я это произнесла, к нам подбежал какой-то парень и дружески закинул руку на плечо Ремингтона.

— Эй, Ремингтон!

Парень с опозданием заметил меня и неловко рассмеялся.

— Ой. Вы разговаривали?

— А, Дункан.

Ремингтон улыбнулся парню по имени Дункан. Той самой улыбкой, которую он так легко дарил всем остальным.

— Ничего особенного. Как прошло собеседование?

Ремингтон равнодушно отвернулся. Он слышал мою просьбу поговорить, но намеренно ее проигнорировал. Я застыла на месте, словно прибитая гвоздями, и лишь Дункан, всё еще обнимая Ремингтона за плечо, то и дело бросал на меня вороватые взгляды.

— Эта девчонка — Родерсон, да?

— Ага.

— Красивая. Я бы тоже хотел с ней познакомиться. Вы с ней общаетесь?

Даже на этот вопрос Ремингтон ответил твердым, непреклонным голосом:

— Нет.

От этих слов в груди всё вскипело. Я решительно зашагала прямо к Ремингтону.

— Ремингтон Ховард.

Как только имя сорвалось с моих губ, Дункан среагировал быстрее Ремингтона. Он резко обернулся ко мне с изумленным лицом. Ремингтон остановился.

— Я сказала, что нам надо поговорить.

Ремингтон обернулся на секунду позже Дункана. Выдохнув — то ли усмешку, то ли насмешку.

— Что ты творишь, Родерсон?

Он выглядел недовольным. Уголки губ были приподняты, но меж бровями залегла складка, а ученики в коридоре, заметив неладное, останавливались и пялились на нас.

— Поговори со мной наедине.

— Вау…

Последнее восклицание вырвалось у Дункана. Оценив обстановку, он медленно убрал руку с плеча Ремингтона. Гул голосов зевак становился всё громче.

Лицо Ремингтона постепенно каменело. Пристально глядя на меня, он изогнул уголок губ в усмешке.

Я слишком хорошо знала такое выражение. Оно было похоже на лицо отца, когда что-то шло не по его плану. Лицо человека, который изо всех сил сдерживает гнев, чувствуя, что я всё испортила.

Всякий раз, видя это, я испытывала грусть, но вместе с ней — странное удовольствие. Сейчас было так же. Мне не было грустно, но, несмотря на напряжение, я испытывала какое-то странное наслаждение.

— Ладно, давай.

Ремингтон кивнул, приглашая следовать за ним, и отвернулся.

***

Я пошла за Ремингтоном на террасу снаружи учебного корпуса. В маленьком саду, устроенном наподобие уютной оранжереи, застоялся холодный воздух.

Глядя в спину озирающемуся Ремингтону, я выпалила прямо в лоб:

— Прости.

Ремингтон вскинул брови и обернулся. На его лице читалось: «Не понимаю, за что ты извиняешься». Я поспешно добавила:

— За то, что дала тебе не тот номер.

Теперь мне было нечего скрывать.

— Не буду лгать, что это вышло случайно. Я сделала это специально. Я не хотела давать тебе свой номер. Тогда я почти не знала, кто ты такой, и мне было некомфортно. Я должна была исправить всё позже, но упустила момент.

— …….

— Ты сказал, что тебе это не нужно, но я всё равно хотела извиниться.

Это было извинение, брошенное почти как обвинение, но я хотя бы извинилась. Сделала то, что должна была.

— И перчатки, о которых я говорила, я тоже верну.

Я достала перчатки из сумки и протянула ему. Шоколад доставать не стала. Он всё равно не похож на того, кто станет есть сладости.

Пока я выдавала эту пространную тираду, Ремингтон даже не шелохнулся. Он стоял с тем же нахмуренным лицом, что и в момент, когда обернулся.

Он посмотрел на протянутые перчатки, а затем медленно взял их. Не знаю, действительно ли его движения были медленными, или мне так показалось из-за сильного напряжения.

Он повертел перчатки в руках и вдруг усмехнулся.

— Почему ты извиняешься?

— Потому что мне показалось, ты злишься на меня из-за этого.

— Ха-ха, я злюсь?

Не знаю, что в этом было такого смешного. Ремингтон громко рассмеялся и уставился на меня. Мое тело тут же одеревенело.

С самого детства я легко определяла, кому я нравлюсь, а кому нет. И понимала это не по выражению лица. А по «взгляду».

По движению глаз.

Люди, которым я нравлюсь, глубоко заглядывают мне в глаза, а те, кому нет — ощупывают меня взглядом с головы до ног. Их глаза, холодные и суетливые, словно змеи.

Я почувствовала, как темно-синие глаза Ремингтона изучают меня, словно медленно ползущая змея.

Мои глаза, нос, губы, руки, то сжимающиеся, то разжимающиеся в кулаки, упирающиеся в землю ноги…

Казалось, везде, где проходил его взгляд, оставался мазок густой темно-синей краски.

Едва сдерживая смех, Ремингтон спросил:

— Родерсон, ты просто играешь на публику, или ты и правда такая дура?