— Как думаете, зачем они раз в два месяца берут у вас кровь? Чтобы проверять, исправно ли вы пьете таблетки и всё ли в порядке с вашим здоровьем. Это всё ради вас, мисс.

— Да. Я знаю.

Ответила я без особого интереса, прижав телефон ухом к плечу. Анна на другом конце провода разразилась негодованием.

— Вы меня не слушаете, да?

— Нет, что вы! Я слушаю.

Сидя на кровати Кэсси и помогая ей фасовать таблетки, я отложила пинцет и взяла телефон в руку.

— Я исправно пью таблетки. Просто в этот раз у меня была презентация, поэтому я пропустила всего один раз. И как назло, на следующий же день взяли кровь.

— А какая связь между презентацией и лекарствами?

— Когда я выпиваю таблетку, я чувствую себя... как бы сказать... словно только что проснулась. Трудно сосредоточиться.

— Ох, мисс. Доктор Корнил же говорил, что это всё...

— Да, знаю. Что мне просто кажется.

Я перебила Анну, закончив фразу за нее. Кэсси, слушавшая разговор, тихонько хихикнула, подцепляя таблетку пинцетом. Анна на другом конце провода вздохнула.

— Мисс, я правда за вас переживаю. Если к следующему обследованию показатели будут плохими, сенатор Родерсон...

— Не волнуйтесь. Я вас не разочарую.

Едва успокоив готовую расплакаться Анну, я повесила трубку. И чтобы не забыть, сразу же закинула в рот таблетку. Почему-то по телу пробежала дрожь от жуткого предчувствия.

После таблеток я становлюсь призраком, словно растворяюсь и исчезаю. Я ненавидела это чувство и пропустила прием всего пару раз, но современные медицинские технологии по нескольким каплям крови могут в цифрах показать, насколько я покорна или, наоборот, склонна к бунту. Отец и бабушка придавали цифрам огромное значение, поэтому поддерживать эти показатели на нужном уровне было для меня жизненно важно.

— Твои родители не менее упрямы, чем мои, да?

Сказала Кэсси, со знанием дела бросая таблетку в пакетик. Я снова забралась на кровать и, взяв пинцет, покачала головой.

— Отец делает это, потому что волнуется за меня. Вдруг я не выпью таблетку и опозорюсь на людях. Это всё ради меня.

— Как это может быть ради тебя? Это ради него самого. У меня сердце кровью обливается каждый раз, когда я вижу, как ты ходишь, одурманенная таблетками. Твоему отцу стоило бы на это посмотреть.

На слова Кэсси я мягко улыбнулась.

И как Элеонора может ненавидеть такую добрую девочку только за то, что она якобы портит репутацию королевского общежития? Элеонора и правда слишком узко мыслит. Узко и злобно.

Кэсси, конечно, загоралась энтузиазмом, как только чуяла информацию, на которой можно заработать, но когда я говорила о своей семье, она никогда не лезла с расспросами. И что бы я ни сказала, всегда была на моей стороне. Мне это в ней нравилось.

— Кэт, а кто вообще скупает столько таблеток?

— Скоро наш поток начнет готовиться к поступлению в университеты. Начинается горячий сезон.

— От этих таблеток лучше сдают экзамены?

— Говорят, они делают умнее. Повышают концентрацию. Ученики сами их покупают, но за пределами школы их еще больше скупают родители. Пичкают детей, как твой отец, «ради их же блага».

— И в школе много клиентов? По ним вообще не скажешь.

— Много. Но кто именно — это секрет. Я, знаешь ли, свято храню тайны своих клиентов.

Сказала Кэсси с нетипичным для нее гордым лицом. За очками блеснули глаза. Мне хотелось спросить, нет ли среди клиентов Ремингтона, но я передумала. Даже если так, это бы ничего не изменило.

— Дэни, если хочешь стать независимой, копи свои собственные деньги. Тогда ты сможешь стать свободной.

Вдруг сказала Кэсси, продолжая молча фасовать таблетки.

— Запомни: деньги родителей — это деньги родителей. Когда ты послушно выполняешь их приказы и тратишь деньги направо и налево, кажется, что всё это твое, но на самом деле это ни капли не твои деньги. Такие деньги только сковывают. Если хочешь настоящей свободы, нужно копить свои собственные деньги.

— Хочешь стать свободной, Кэт?

— Естественно. Все этого хотят.

— Но мне кажется, что я и сейчас вполне свободна.

Услышав это, Кэсси запрокинула голову и расхохоталась. Таблетка выскользнула из пинцета, но она не обратила на это внимания, продолжая заливисто смеяться.

— Дэни, когда мы выпустимся, давай поедем путешествовать вместе. Я покажу тебе, что такое настоящая свобода. Когда ты ее попробуешь, то поймешь, насколько несвободной была твоя жизнь до этого.

Кэсси долго рассказывала про египетские пирамиды, древние замки в Китае и сияющее небо Исландии.

— И в Корею, где родились твои родители, тоже съездим. Будет очень весело, Дэни.

— Да. Было бы здорово.

Я радостно улыбнулась. «Настоящая свобода». Почему-то для меня эти слова звучали слишком недосягаемо.

***

Наступили каникулы. Лес, который я видела с моста, покидая Эрратум, был зеленым. Когда я только ехала в Эрратум, он казался черным, а теперь зазеленел.

От этого мне стало тяжело на душе. Уезжала я или возвращалась, я, как девчонка, оставалась всё такой же черной.

Я ненавидела лето. Лето напоминало мне вампира, который высасывает мою жизненную силу, чтобы насытиться самому.

Жаркое красно-желтое солнце, неестественно синее море, колышущийся сочной зеленью лес... Я ненавидела всё это изобилие, которое лишь разрасталось, контрастируя со мной, увядающей. Как будто именно из-за них я страдала от этого всепоглощающего внутреннего голода.

Глядя на сине-зеленый пейзаж за огромным окном, я рассеянно положила в рот кусочек белой рыбы.

Дни стали длиннее, поэтому на улице было еще светло, но в моей душе царили холод и мрак. Так было всё время с тех пор, как начались каникулы и я вернулась домой. Из-за предвыборных опросов атмосфера в доме напоминала американские горки, а меня уже тошнило до полусмерти от этой качки.

— Говорят, школьная жизнь бьет ключом?

— Ну, так, нормально.

Вяло ответила я Максвеллу. Когда-то мне было трудно общаться с новообретенным старшим братом, но поняв, что чем искреннее я отвечаю на его язвительные замечания, тем большей дурой выставляю себя, он стал для меня самым простым в общении человеком. Но при этом и самым раздражающим. Не знаю, что смешного было в моем ответе, но он усмехнулся. Искусственный свет от висящей под потолком люстры отбрасывал глубокие тени на его угловатое лицо.

И Дэниал, и сестра Боуэн были копиями отца, и только у Максвелла было другое лицо. Но он не был похож и на свою покойную мать; если уж искать сходство среди родственников, то он пошел в бабушку. Особенно этими змеиными, колючими глазами.

— Еще бы. Парни так и вьются, конечно, бьет ключом.

— С чего ты взял?

— Слухами земля полнится, Дэни.

Он дернул бровью и мерзко ухмыльнулся. И где он только наслушался этих бредней? Я прищурилась и свирепо посмотрела на него. Ножом, которым только что резал гребешок, он указал на второй этаж.

— Ты тоже следи за собой. Если раздвинешь ноги перед каким-нибудь ублюдком, в следующий раз избивать будут уже тебя.

— Макс!

Бабушка, сидевшая во главе стола, недовольно цокнула языком. Несмотря на то, что ей было под восемьдесят, она сидела с идеально прямой спиной, а деловой костюм сидел на ней безупречно.

— Следи за языком. У стен есть уши.

— Что-то отец не особо за этим следит, вам не кажется?

Ответил Максвелл, кивнув в сторону кабинета на втором этаже. Из-за плотно закрытых дверей доносились глухие удары: бум, бах, звуки ломающихся и рушащихся вещей.

И крики сестры Боуэн.

— Кэти? Сделай музыку погромче.

Приказала бабушка прислуге. Кэти увеличила громкость на CD-плеере. Из дорогих колонок полилась Вторая фортепианная соната Шопена. Звуки фортепиано легко заглушили крики Боуэн и заполнили столовую.

— Отличный выбор. Звучит так, словно кто-то сейчас умрет.

Максвелл закинул в рот тонко нарезанный гребешок и мерзко хихикнул.

К горлу подступила тошнота. Я отложила нож и взяла телефон. Соцсети Элеоноры были забиты фотографиями с каникул. Ребята, весело смеющиеся под безмятежным солнцем Норвича. В отличие от меня, задыхающейся здесь, они выглядели свободными и полными жизни. Я им завидовала.

«Не приезжай».

Почему Ремингтон сказал мне не приезжать? Я ему настолько противна? Я правда ему так мешаю?

Мне хотелось поехать в Норвич хотя бы для того, чтобы утереть нос ему, сказавшему не приезжать, но я еще даже не заикалась отцу о поездке. Если бы я заговорила об этом, как сказал Максвелл, следующей в кабинет могла бы отправиться я.

Так даже лучше... Я медленно прокручивала ленту, когда сверху раздался оглушительный грохот.

Бах!

От неожиданности я вздрогнула и суетливо бросила телефон на стол.

— Кэти! Убери мою еду и принеси вино!

Приказал отец прислуге, спускаясь со второго этажа. Боуэн спускалась вместе с ним.

Каштановые волосы сестры, которые были аккуратно собраны, когда она поднималась в кабинет, теперь были растрепаны, а на белой коже, видневшейся из-под платья, проступали багрово-черные синяки.

Вдох. Затаив дыхание, я опустила голову.

Кэти налила красное вино в бокал отца, убавила громкость колонок до прежнего уровня и удалилась. Соната, перешедшая к третьей части, звучала в высшей степени торжественно.

— Макс, ты проверил «Фортон» и «Грид»?

Спросил отец Максвелла. Тот тут же ответил:

— Да, проверил. Все три издания, включая «Пенсильвейн», выпустили опровержения. Главные страницы тоже обновлены. Скоро и остальные газеты начнут публиковать статьи в нашу пользу.

— Какая же это головная боль из-за такого пустяка.

Отец слегка сполоснул рот вином. Боуэн села рядом со мной. Я не решалась посмотреть на сестру и лишь незаметно пододвинула ей соль и перец. Но она просто сидела неподвижно, не притрагиваясь к остывающему супу.

— А! Еще «Пенсильвейн» запросили фотографии, где вы с сестрой выглядите близкими. Я попросил Грега отправить пару фото с позапрошлого года с верховой езды. И с вечеринки в честь Дня благодарения тоже.

— А лица? Выражения лиц проверил?

— Конечно! К счастью, сестра на всех фотографиях улыбается. Теперь обвинения в том, что она встречалась с иммигрантом в знак протеста против вас, должны немного утихнуть. К тому же скоро мы опубликуем эссе сестры по политологии и дипломатии; Грег подтвердил, что там нет никаких противоречий с нашими предвыборными обещаниями по вопросам миграционной политики или права на аборт.

— Передай, чтобы продолжали мониторить реакцию. Так просто это не уляжется.

Отец в раздражении покачал головой. А затем неожиданно перевел прицел на меня.

— Дункан Грэм.

— Да?

Услышав неожиданное имя, я от удивления вскинула голову. Отец, потягивая вино, смотрел на меня.

— В каких вы отношениях?

Вопрос прозвучал слишком внезапно. Я была совершенно к нему не готова. В голове всё побелело. Невозможность прочитать его намерения заставляла нервничать еще больше. Чеша тыльную сторону ладони под столом, я ответила:

— М-мы вместе ходим на историю... Просто друзья. И еще он друг Ремингтона... моего бадди.

— Не знал, что ты у нас такая смелая, чтобы целовать в щеку друзей.

— А...

Отец потер подбородок и коротко усмехнулся. Массивное золотое кольцо на его безымянном пальце блеснуло угрожающе. Сидящий напротив Максвелл с забавным видом посмотрел на меня и тихо присвистнул.