Огромная комната казалась пустой. Одинокий силуэт Жун Шу, вытянутый тусклым дневным светом, длинной тенью ложился на пол.

«Чжао-чжао...»

Гу Чанцзинь едва слышно произнёс её имя, быстрым шагом подошёл ближе, достал из-за пояса пилюлю и, дрожащей рукой стирая кровь с её лица, разломил лекарство.

«Не бойся. Я здесь».

Он вложил раскрошенную пилюлю ей в рот и торопливо проговорил:

«Проглоти. Скорее проглоти».

Жун Шу словно ничего не слышала. Из уголков её губ всё сильнее сочилась кровь. Вдруг девушку резко вырвало — изо рта хлынул большой сгусток почти чёрной крови, и только что данное лекарство целиком вышло обратно.

Гу Чанцзинь тут же достал вторую пилюлю.

«Ничего... Есть ещё одна. Не бойся. Если не можешь разжевать, я помогу».

Он сорвал восковую оболочку и положил пилюлю себе в рот. Но горло пересохло так сильно, что во рту не было ни капли слюны.

Ни мгновения не колеблясь, Гу Чанцзинь полоснул коротким кинжалом по запястью, смочил пилюлю собственной кровью, разжевал её, затем осторожно разжал челюсть Жун Шу и влил лекарство, смешанное с кровью.

Горечь лекарства и тяжёлый запах крови наполнили всё вокруг.

Прижав языком основание её языка, Гу Чанцзинь обеими руками удерживал подбородок Жун Шу. В низком голосе, обычно спокойном, теперь звучала отчаянная мольба:

«Проглоти... Чжао-чжао... Скорее глотай!»

Глаза Жун Шу были полуоткрыты, тело слабо вздрагивало. Лекарство, смешанное с алой кровью, снова вытекало из уголков губ, капля за каплей впитываясь в одежду.

Она уже не могла глотать.

Это был яд «Полночь третьей стражи» — тот самый, перед которым оказался бессилен даже старый придворный лекарь.

Грубые пальцы Гу Чанцзиня без конца вытирали кровь с губ Жун Шу. Слёзы постепенно застилали взгляд.

«Нет... — он покачал головой. — Чжао-чжао... Нельзя».

Сквозь мутную пелену он увидел, как её губы едва заметно шевельнулись. Гу Чанцзинь поспешно склонился и прижал ухо к её губам.

«Мама... Чжао-чжао... очень больно...»

От этих слов сердце Гу Чанцзиня пронзила боль, будто его тысячу раз полоснули ножом. Он крепко прижался щекой к лицу Жун Шу. По щекам медленно катились слёзы.

«Что же делать, Гу Чанцзинь? Ей больно...»

В затуманенном сознании вдруг возник Гончий. Отравленный пёс лежал на земле, слабо содрогаясь в судорогах. Из пасти выступала пена, взгляд застыл. Он смотрел на хозяина. В его всегда гордых и непокорных глазах впервые появилась мольба.

Этот огромный пёс, который с самого рождения постоянно сопровождал Гу Чанцзиня и не отступал даже перед вожаком волков, теперь безмолвно просил убить его, чтобы избавить от мучений.

Когда короткий кинжал пронзил его сердце, пёс тихо жалобно заскулил, и из его ясных глаз скатилась единственная слеза. 

Так Гончий попрощался с хозяином.

А теперь...

Теперь уже Жун Шу шептала, что ей больно. 

«Ей больно, Гу Чанцзинь».

Гу Чанцзинь крепко зажмурился. Глухие всхлипы, которые уже невозможно было сдержать, один за другим прорывались сквозь судорожно стиснутые зубы.

Холодными пальцами он коснулся волос Жун Шу. Окровавленные губы с бесконечной нежностью скользнули по прядям, затем ладонь мягко легла на едва ощутимо бившуюся жилку под её ухом.

Склонившись к самому уху Жун Шу, Гу Чанцзинь тихо прошептал:

«Моей Чжао-чжао... больше не больно».

Девушка в его объятиях медленно закрыла глаза.

Гу Чанцзинь бессильно опустил руку и уткнулся лицом ей в шею. В памяти всплыли её слова: 

«Гу Юньчжи, если я пушистый зверёк, то ты… ты огромный хвостатый волк!»

«Времена года сменяются, Гу Юньчжи. Я хочу, чтобы весной ты скучал по мне, летом вспоминал, осенью тосковал, зимой желал. Пусть всю жизнь тебе не уйти от меня».

«Ты знаешь, что у любви есть срок? Гу Юньчжи… однажды я перестану любить тебя. Придёт день — и чувства исчезнут».

«Господин Гу, разве вам нечего сказать мне напоследок?»

Он так сильно любил её.

Безмерно любил.

Но она уже никогда не узнает ни о чувствах, о которых невозможно было заговорить вслух, ни о любви, столь глубоко скрытой в сердце, что её нельзя было выразить словами.

Гу Чанцзинь неподвижно сидел, обнимая Жун Шу, словно изваяние.

Гром перекатывался над небом. Дверь была распахнутой, и дождевые струи косыми потоками залетали с галереи в комнату.

Чжуйюнь переступил порог и молча остановился за спиной Гу Чанцзиня. Лишь спустя долгое время он хрипло произнёс:

«Господин... Чанцзи погиб».

***

Дождь закончился. Тяжёлые тучи рассеялись, и с востока пробился рассвет.

Гу Чанцзинь в мучительной боли распахнул глаза.

Несколько мгновений он неподвижно смотрел на потолочную балку над головой, жадно хватая ртом воздух. Внезапно к горлу подступила кровь, и изо рта хлынул её густой поток, тонкой струйкой стекая с губ.

В углях костра негромко треснуло полено.

Кроме него, в маленькой хижине никого не было.

Всё тело горело в жару, голова тяжело кружилась. Воспоминание о том, как Жун Шу умерла у него на руках, переплеталось с воспоминанием, как она перевязывала его раны. В висках болезненно стучало.

Лишь спустя некоторое время Гу Чанцзинь медленно повернул голову к двери. Превозмогая разрывающую спину боль, он поднялся с лежанки. И в этот миг дверь со скрипом отворилась.

Жун Шу вошла внутрь, вся покрытая каплями утренней росы, держа в руках грубый деревянный таз со сколотым краем.

Чёрные волосы, гладкие, словно шёлк, свободно спадали на плечи. На белом, точно нефритовом лице ещё блестели круглые капли воды. Она казалась духом самой природы, пробудившимся с первыми лучами солнца, — стройная, озарённая первыми лучами, с кожей белее снега и прекрасная, словно цветок. 

Увидев, что Гу Чанцзинь очнулся, Жун Шу удивлённо приподняла бровь и уже хотела спросить, стало ли ему лучше, как вдруг он тихо произнёс:

— Чжао-чжао...

Голос был хриплым до неузнаваемости. Глаза налились кровью, а веки казались покрытыми ржаво-красной пеленой.

Жун Шу застыла, ошеломлённая тем, как он её окликнул. Заметив его смертельно бледное лицо, покрасневшие глаза и кровь в уголках губ, она растерялась ещё сильнее. Затем решительно произнесла:

— Гу Чан...

— Я был в Саду Четырёх Времён.

Жун Шу застыла.

Гу Чанцзинь не сводил с неё глаз. В горле стояла горечь, сердце словно сжимала чья-то беспощадная рука.

— Я слышал, как ты говорила, что тебе больно.

Пальцы Жун Шу крепче стиснули деревянный таз.

— После того как отправил тебя в Сад Четырёх Времён, я уехал в Янчжоу. Когда с тобой случилось несчастье, я был в уезде Ваньпин. Восьмого дня девятого месяца двадцать третьего года Цзяю я не получил письма от Чанцзи. Когда добрался до Сада Четырёх Времён, тебе уже дали «Полночь третьей стражи».

Не отрывая взгляда от её лица, Гу Чанцзинь медленно произнёс:

— Я опоздал. Я не смог тебя защитить.

Он говорил о Саде Четырёх Времён.

О восьмом дне девятого месяца двадцать третьего года правления Цзяю.

Пальцы Жун Шу, державшие таз, едва заметно задрожали.

— Гу Чанцзинь... Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю.

На бескровных губах появилась слабая улыбка.

— Мне часто снились сны о тебе. В них мы так и не развелись, ты всё так же жила в Павильоне Сунсы. А седьмого дня седьмого месяца двадцать третьего года Цзяю я отправил тебя в Сад Четырёх Времён. Сначала я считал, что это всего лишь сон. Но он был слишком реалистичным. Настолько, что мне казалось, будто это воспоминания другого Гу Чанцзиня. Теперь же я знаю: это были не чужие воспоминания. Они принадлежат мне.

Все воспоминания, связанные с Жун Шу, — счастливые и горькие — были его собственными.

— Ты любишь кедровые сладости, любишь собирать опавшие цветы, чтобы писать картины, и любишь сладкое рисовое вино. Когда напиваешься, называешь меня Гу Юньчжи. Я думал... когда приеду за тобой в Сад Четырёх Времён, сам приготовлю для тебя ещё одну чашу лапши долголетия.

В глазах Гу Чанцзиня горело упрямство, которое невозможно было скрыть. Босиком он медленно, шаг за шагом, подошёл к Жун Шу.

— Чжао-чжао... Тебе снилось наше прошлое? Не потому ли ты любой ценой хотела развестись со мной и уйти из Павильона Сунсы? И не потому ли отправилась в Янчжоу расследовать дело своего дяди? Не потому ли была так уверена в виновности дома Чэнъань-хоу?

С глухим стуком деревянный таз выпал из рук Жун Шу. Вода расплескалась по полу. Она поспешно присела, чтобы поднять его, но Гу Чанцзинь мягко перехватил её за запястье.

— Жун Шу...

Жун Шу подняла взгляд, прямо встречая его жгучие, настойчивые глаза.

— Мне ничего не снилось, — твёрдо сказала она. — Гу Чанцзинь, между нами не было никакой прошлой жизни. Всё это лишь сон.

Гу Чанцзинь долго молча смотрел на неё. Спустя некоторое время опустил глаза, осторожно сжал её слегка дрожащую руку и притянул к себе. Уткнувшись носом в её волосы, он почти с жадностью вдыхал их запах.

— Ничего страшного. Сон это или нет, снилось тебе или нет — уже не имеет значения. Чжао-чжао... Давай начнём всё сначала.

Длинные пальцы с едва заметными мозолями медленно перебирали её волосы. Тонкие губы едва коснулись её уха.  Тихим голосом Гу Чанцзинь произнёс:

— На этот раз я сумею тебя защитить. Больше никому не позволю причинить тебе боль.

От этих слов сердце Жун Шу тяжело дрогнуло. Она почти инстинктивно вскинула руки и оттолкнула его.

Гу Чанцзинь ещё не оправился после ран, а Жун Шу вложила в этот толчок всю силу, поэтому он сразу отступил назад. Она подняла с пола деревянный таз, выпрямилась и молча посмотрела на Гу Чанцзиня.

Таким Гу Чанцзиня Жун Шу ещё никогда не видела. Даже в тот день, в погребе винной лавки, он не выглядел так. 

Сердце её билось гулко и быстро.

— У вас сильный жар. Вероятно, сознание немного помутилось. Всё, что вы сейчас сказали, я буду считать бредом от горячки.

Сказав это, Жун Шу ненадолго умолкла, затем добавила:

— Я снова принесу господину воды. Вы проспали всего час, лучше вернитесь на ложе и ещё отдохните.

Не дожидаясь ответа Гу Чанцзиня, она вышла из хижины.

Прохладный горный ветер мягко проходил сквозь ветви и листья, а птичий щебет эхом отдавался в ущелье.

Жун Шу потёрла руки и очень пожалела, что не взяла из хижины промасленную ткань.

В хижине было приготовлено всё, кроме воды. Когда Гу Чанцзинь потерял сознание, Жун Шу заметила, что у него начался сильный жар, и хотела дать ему немного воды, но, обыскав всё помещение, не нашла ни капли.

Раз хозяин не оставил воды, значит, поблизости должен быть источник. Жун Шу нашла деревянный таз со сколотым краем и, едва рассвело, отправилась искать воду. Не прошло и четверти часа, как она действительно обнаружила небольшой ручей. Тот был шириной всего на двоих и, петляя, сбегал с горы. Вода журчала, чистая, как зеркало.

Глядя на отражение своего лица в воде, Жун Шу вспомнила пристальный, почти обжигающий взгляд Гу Чанцзиня, и едва успокоившееся сердце снова часто-часто забилось.

Мысли спутались.

Он сказал, что был в Саду Четырёх Времён. Значит ли это, что тот голос, который она когда-то приняла за предсмертное видение, вовсе не был иллюзией?

То самое «проглоти» было настоящим?

В ту ночь, когда кормилица отравила Жун Шу в поместье Шэнь, Гу Чанцзинь уже давал ей лекарство. Тогда он тоже сказал: «Проглоти».

Неужели в прошлой жизни Гу Чанцзинь тоже пытался дать ей противоядие?

Только когда он пришёл, яд уже проник во внутренности, и никакое лекарство не помогло. А затем она умерла у него на руках.

Жун Шу зачерпнула воды и снова умылась.

Холодная утренняя вода постепенно остудила смятение в сердце, и отражённые в ручье персиковые глаза, ещё недавно слегка растерянные, мало-помалу вновь обрели спокойствие.

Дело семьи Шэнь и семьи Жун уже начало проясняться. Если всё пойдёт гладко, через несколько месяцев Жун Шу сможет вместе с мамой покинуть столицу. И тогда, будь то Датун или любое другое место, впереди раскинется иной просторный мир.

В хижине она, не задумываясь, сказала, что ей ничего не снилось, ведь больше не хотела быть втянутой в дела Гу Чанцзиня. Всё, что было между ними в прошлой жизни, Жун Шу давно отпустила. Точно так же, как тогда, в винном погребе, она сказала ему: любил он её или нет — это уже не имеет значения.

Набрав воды, Жун Шу уже хотела возвращаться, но, сделав несколько шагов, внезапно остановилась. 

Гу Чанцзинь сказал, что сначала отправился в Янчжоу расследовать дело её дяди, а затем поехал в уезд Ваньпин. Восьмого дня девятого месяца, когда Жун Шу выпила в Саду Четырёх Времён отравленное вино, он как раз находился в уезде Ваньпин. Тот входил в столичный округ Шуньтянь и находился всего в двух часах езды от столицы. Одно из загородных поместий дома Чэнъань-хоу располагалось именно там.

Веки Жун Шу едва заметно дрогнули. В следующий миг её осенила одна догадка.

Она ускорила шаг. Почти дойдя до хижины, подняла взгляд — и, увидев прислонившуюся к дверному косяку фигуру, снова остановилась. 

В густой тени деревьев стоял высокий мужчина. В его облике вновь проступило привычное спокойствие, и перед Жун Шу снова был тот самый Гу Чанцзинь — сдержанный и неизменно следующий правилам благопристойности.

Почему-то от этого зрелища Жун Шу почувствовала облегчение.

Быстро подойдя к нему, она спросила:

— Господин Гу, в том сне вы были в уезде Ваньпин. Вы помните, куда именно ездили?

Уходя, Жун Шу сказала, что всё услышанное — лишь бред горячки. Но теперь этот вопрос ясно показывал: для неё самой его сон уже давно перестал быть просто сном.

Гу Чанцзинь молча смотрел на неё. Лишь спустя некоторое время мягко ответил:

— В одно загородное поместье в уезде Ваньпин. Оно принадлежало вашей старшей тётушке — госпоже Чжу, вдове покойного наследника рода Чэнъань-хоу.