Главный зал дворца Куньнин.

Ван Дэхай стоял у входа и с нетерпением всматривался вдаль. Он пережил правление двух императоров и кровавые бури тех лет, когда Наследный принц Ци-юань управлял государством, однако сейчас веки евнуха всё равно непрестанно подрагивали, а ладонь, сжимавшая метёлку, давно покрылась холодным потом.

Если цензор Гу и вправду был сыном того самого Наследного принца, столицу, вероятно, вновь ожидали великие перемены.

Пока Ван Дэхай размышлял, несколько человек, поднимавшихся по ступеням, постепенно приблизились. Евнух поспешно склонился в глубоком поклоне и, расплывшись в улыбке, произнёс:

— Приветствую вас, господин Гу. Прошу следовать за мной в зал.

Гу Чанцзинь опустил взгляд.

— Слушаюсь.

Низкий голос звучал спокойно, твёрдо и без тени подобострастия или высокомерия.

Ван Дэхай вновь мысленно вздохнул. С таким характером неудивительно, что Император, едва Гуй Чжун навёл справки, сразу же послал Се Хушэня встретить Гу Чанцзиня, опасаясь, как бы с ним не случилось беды по дороге в столицу.

Гу Чанцзинь вслед за Ван Дэхаем вошёл в зал. Собравшиеся там люди были теми же, что и во сне, только теперь среди них находился ещё и старший министр.

В прошлой жизни, когда Гу Чанцзинь прибыл во дворец Куньнин, чтобы признать родство, старший министр уже умер в темнице Верховного суда. Теперь же он, живой и невредимый, сидел по правую руку ниже императора Цзяю.

Гу Чанцзинь высоко поднял сложенные руки и почтительно опустился на колени.

Дальше всё происходило точно так же, как во сне. Сунь Байлун взял кровь с кончика его языка и перед всеми собравшимися в зале провёл проверку родства по смешению крови.

Однако в столь важный миг Гу Чанцзинь оставался совершенно спокоен. В душе не поднялось ни единой волны. Опустив глаза, он словно сквозь долгие годы встретился с милосердным и понимающим взглядом из своего воспоминания.

«У рода Сяо есть тайный способ проверки родства. Кровь родичей по прямой линии в пределах трёх поколений способна смешиваться. Об этом способе знают лишь члены семьи Сяо и сменявшие друг друга начальники Императорского лазарета. После моего ухода оттуда моё место занял человек из рода Сунь. Сунь Байлун имеет обыкновение брать кровь с кончика языка. Раскуси это снадобье и нанеси его на язык — тогда всё пройдёт безупречно».

На пороге смерти пожилой императорский лекарь протянул ему тайное снадобье и с улыбкой спросил:

«Знаете ли вы, Ваше Высочество, почему я решил вам помочь?»

Мальчик поднял спокойные глаза и долго молчал. Наконец он спросил:

«Пилюля, оберегающая сердце, которую вы оставили мне, может исцелить вашу болезнь?»

Не ожидавший такого ответа пожилой лекарь на мгновение растерялся, а затем медленно улыбнулся:

«Это не болезнь. Просто отведённый мне срок подошёл к концу. Уйти из жизни своей смертью — благо, поэтому вам не следует печалиться».

Пожилой лекарь с серебристыми волосами и добрым лицом неотрывно смотрел на мальчика, и во взгляде его было глубокое сострадание.

В каждой сыгранной с ним партии мальчик не желал жертвовать ни одной фигурой. Он предпочитал отказаться от победы и свести игру к ничьей, лишь бы сохранить их все.

Мальчик говорил, что, пока не наступил решающий миг, никто не вправе объявлять фигуру бесполезной и отказываться от неё.

В день, когда его спасли в Яньчжоу, уездная госпожа Юньхуа спросила, не хочет ли он, чтобы всех людей, отнявших у него булочки, поймали и убили, отомстив за нанесённую обиду.

Мальчик долго молчал, а затем хриплым, пересохшим голосом ответил:

«Тех, кто лишь отбирал провизию, но не убивал людей, не казнить. Тех, кто ради пропитания убивал, защищая себя или других, не казнить. Тех, кто, отнимая провизию, убивал людей, ел человеческую плоть или насиловал других, — казнить».

Ребёнку было всего семь или восемь лет. В те смутные времена у него отняли еду, его преследовали, желая убить, и ему пришлось, рискуя жизнью, три дня скрываться в густом лесу. На его месте обычный ребёнок, вероятно, давно изменился бы до неузнаваемости.

Но он всегда оставался прежним.

Мальчик собственными глазами видел, как самые близкие ему люди погибли страшной смертью, однако ни разу не позволил ненависти ослепить себя.

Заметив, как на всегда невозмутимом лице мальчика проступила печаль, пожилой императорский лекарь улыбнулся:

«Путь, лежащий перед вами, Ваше Высочество, будет труден. Но я верю: пока вы остаётесь собой, в этом мире найдётся ещё немало людей, подобных мне, готовых отдать всё, чтобы помочь вам осуществить давнее стремление».

Кончик языка пронзила боль, и милосердные глаза пожилого лекаря, смотревшие на Гу Чанцзиня, медленно растаяли, возвращая к реальности. 

Все собравшиеся затаили дыхание, неотрывно следя за двумя каплями крови в нефритовой чаше Сунь Байлуна. Вскоре тишину, царившую в зале, нарушил его голос:

— Ваше Величество, кровь смешалась.

Император Цзяю всё это время мягко смотрел на молодого человека, стоявшего перед ним на коленях. Услышав доклад, он кивнул:

— Пусть все выйдут. Цензор Гу останется.

Императрица Ци замерла. Она собиралась спуститься со своего места и лично помочь Гу Чанцзиню подняться.

Раз кровь смешалась, значит, этот ребёнок действительно был Сяо Яном. Насколько Ци Чжэнь знала императора Цзяю, он должен был сразу объявить о принадлежности Гу Чанцзиня к императорскому роду.

Однако сомнение лишь на миг промелькнуло в её душе. Вскоре Императрица поднялась, легко поклонилась и, опираясь на руку дворцовой служанки, покинула зал.

Вслед за ней все находившиеся в главном зале чиновники и дворцовые евнухи один за другим вышли наружу.

Двери зала со скрипом закрылись.

Император Цзяю слегка улыбнулся и мягко сказал Гу Чанцзиню:

— Встань. Сядь рядом, поговорим.

Он указал на стоявшее ниже трона кресло с высокой спинкой, изготовленное из агарового дерева. Только что там сидел старший министр.

Гу Чанцзинь поднялся и едва успел занять место, как Император вновь заговорил:

— Знаешь, кто ты?

— Я — Сяо Ян, — кадык Гу Чанцзиня медленно дрогнул, однако ответ прозвучал спокойно и размеренно: — Сяо Ян, сын Наследного принца Ци-юаня.

В зале на мгновение воцарилась тишина.

— Сяо Ян… — улыбка постепенно исчезла с губ Императора Цзяю, а в чистом, звучном голосе проступило властное величие. — Не боишься, что я покараю тебя за обман Императора?

Гу Чанцзинь поднял глаза и прямо встретил его взгляд.

— Я никогда не желал быть Сяо Яном. Я хотел оставаться лишь Гу Чанцзинем.

Молодой человек смотрел открыто и бесстрашно. Император Цзяю молча выдержал его взгляд, а затем спросил:

— Почему ты не желал быть Сяо Яном?

— Быть Сяо Яном слишком тяжело и мучительно.

В ушах Гу Чанцзиня словно вновь прозвучал голос того мальчика.

— Когда телохранитель Ни сказал, что моим отцом был Наследный принц Ци-юань, мне исполнилось лишь четыре года. До этого я всегда считал своим отцом телохранителя Ни и даже мечтал пойти по его стопам, а повзрослев, поступить на военную службу. Но затем узнал о своём происхождении и о том, что моим родным отцом был Наследный принц Ци-юань.

Гу Чанцзинь достал из-за ворота нефритовую подвеску.

— Все говорят, что Наследный принц Ци-юань потворствовал нечестивым монахам, позволив им ввергнуть императорский двор в смуту. Что убийства вошли у него в привычку, а руки обагрены кровью бесчисленных невинных детей. Я не хотел, чтобы моим отцом был такой человек, и часто боялся: кровь, текущая в моих жилах, рано или поздно заставит меня тоже превратиться в безумца. Я предпочёл бы быть сыном телохранителя, только бы не становиться Сяо Яном. Но выбора у меня не было. Все они вынуждали меня быть Сяо Яном.

Император Цзяю давно знал, кого Гу Чанцзинь подразумевал под словом «они»: Ни Хуаня и уездную госпожу Юньхуа.

Его взгляд остановился на подвеске с вырезанным иероглифом «Ян». Некоторое время Император рассматривал её, после чего поднял глаза и медленно произнёс:

— Ты не похож на своего отца.

Гнетущее императорское величие рассеялось. Теперь император Цзяю казался обычным добродушным старшим родственником.

— Я тоже не похож на покойного Императора. И знаю, что никогда не стану таким правителем, каким был он. Кровь, текущая в жилах человека, не определяет, кем ему суждено стать. В этом мы с тобой похожи, — на губах императора Цзяю вновь появилась улыбка. — Ты ненавидишь уездную госпожу Юньхуа?

— Когда-то ненавидел. Суйгуань-эр умер во время поветрия, а я присвоил его имя. Но тётушка всё равно не успокоилась: подожгла дом и погубила близких Суйгуань-эра. Они умерли из-за меня, поэтому когда-то я всем сердцем ненавидел тётушку. Однако она тоже достойна жалости. Всю жизнь тётушка отдавала все силы лишь тому, чтобы я мог открыто и по праву называться потомком рода Сяо. Но она так и не поняла: я предпочёл бы быть Суйгуань-эром и пройти вместо него путь, о котором он мечтал.

Император Цзяю молча слушал.

— В детстве я говорил, что, когда вырасту, пойду на военную службу, как телохранитель Ни. А Суйгуань-эр отвечал, что хочет занять первое место на императорском экзамене и стать хорошим чиновником, — Гу Чанцзинь устремил взгляд вдаль, и в его чертах проступила едва заметная улыбка. — Я приехал в столицу сдавать императорский экзамен не по приказу тётушки, а ради исполнения давней мечты Суйгуань-эра: занять первое место и стать хорошим чиновником.

Император Цзяю слегка улыбнулся:

— Ты уже исполнил её.

Он посмотрел на Гу Чанцзиня, и выражение его лица внезапно стало серьёзным.

— В твоих жилах течёт кровь рода Сяо, и рано или поздно тебе придётся вернуться в род предков. Ты сказал, что не желаешь быть Сяо Яном. Тогда сегодня я повелеваю тебе стать Сяо Чанцзинем. Сяо Чанцзинь — мой второй сын и законный сын Императрицы. Ты согласен?

Слово «повелеваю» не оставляло Гу Чанцзиню выбора.

Это понимал и он, и Император Цзяю.

Во внутренних покоях вновь воцарилась тишина. Улыбка постепенно исчезала с осунувшегося лица Императора.

Когда от неё почти не осталось и следа, Гу Чанцзинь наконец склонил голову:

— Повинуюсь вашей воле.

Император Цзяю слегка кивнул, и на его губах вновь появилась улыбка.

— Ступай. Ван Дэхай отведёт тебя в Императорский лазарет, где начальник лазарета осмотрит твои раны.

Однако Гу Чанцзинь не поднялся.

— У меня есть ещё одна просьба. Прошу Ваше Величество исполнить её.

***

Императрица Ци, покинув главный зал, направилась в расположенный рядом боковой. Их разделял лишь короткий переход, однако расслышать происходящее за дверями было невозможно.

Старшая служанка Гуй с тревожным лицом непрестанно ходила по залу взад-вперёд.

Императрица Ци потёрла переносицу.

— Кормилица, перестань ходить туда-сюда. У меня уже голова кружится.

— Мы до сих пор не знаем, о чём Император беседует с тем господином. Как же мне не тревожиться? — вздохнула старшая служанка Гуй. — Не понимаю, какое решение намерен принять Его Величество. Раз уж проверку родства по смешению крови провели на глазах у стольких людей, я решила, что Император твёрдо намерен признать этого ребёнка.

— Именно потому, что Император признал родство перед множеством придворных, никаких перемен уже не случится.

Императрица Ци переоделась в повседневное одеяние из тёмно-синей кисеи, украшенное восемью вышитыми медальонами с узорами из драконов и фениксов, и теперь сидела на кушетке.

— Вскоре из главного зала придут вести.

Так и произошло. Через полчаса Император Цзяю покинул дворец Куньнин, после чего глава Министерства ритуалов был вызван в Императорские покои Цяньцин. Ещё до полудня весть о том, что Второй принц Сяо Чанцзинь найден и возвращён во дворец, распространилась за пределы императорской резиденции.

Императрица Ци едва успела закончить полуденную трапезу, когда Ван Дэхай, вернувшийся из Министерства ритуалов, поспешил во дворец Куньнин.

— Император велел передать вашему Величеству: в брак Второго принца вмешиваться не следует. Его Величество сам всё устроит.

Императрица Ци собиралась после того, как Гу Чанцзинь станет хозяином дворца Наследного принца, подобрать ему невесту и тем самым связать с прежними сторонниками рода Ци. Но Император Цзяю словно разгадал её замысел и специально прислал Ван Дэхая с этим предупреждением.

Едва Ван Дэхай ушёл, Императрица Ци призвала госпожу Чжу и спросила:

— Помнится, прежде Второй принц был женат на девушке из дома Чэнъань-хоу. Узнай, кто она и почему они расторгли брак.

После замужества дочери столичных знатных семей становились титулованными дамами внешнего двора, и сведения о большинстве из них заносились в списки Управления придворных дам. Госпожа Чжу возглавляла это управление, поэтому вернулась с докладом менее чем через полдня.

— Второй принц был женат на Жун Шу, законной дочери Чэнъань-хоу. Они поженились в Срединную Осень прошлого года, а в третьем месяце нынешнего расторгли брак.

— Жун Шу… — Императрица Ци тихо повторила почти незнакомое имя и с недоумением произнесла: — Я ещё помню, что почётная наложница Чэнъань-хоу — законная дочь бывшего министра Пэя. Но о его первой жене и законной дочери никогда не слышала и прежде их не встречала.

Госпожа Чжу доложила:

— Первая жена Чэнъань-хоу — дочь богатого торговца Шэнь Хуая из Янчжоу. Супруги почти не питают друг к другу чувств. Год и месяц рождения их единственной дочери сочли неблагоприятными и несущими несчастье старшей госпоже дома, поэтому девочку ещё в детстве отправили к родственникам матери в Янчжоу. Неудивительно, что Ваше Величество о ней не слышали.

«Год и месяц рождения сочли неблагоприятными?»

Императрица Ци слегка нахмурилась. Ей претило, что маленького ребёнка отослали из дома лишь по такой причине. Однако это были чужие семейные дела, и даже Императрица не могла без веского повода в них вмешиваться.

Она слегка кивнула:

— Удалось выяснить, почему они расторгли брак?

Госпожа Чжу опустила глаза.

— Брак между двумя семьями устроила супруга Чэнъань-хоу. При тогдашнем положении Второго принца разве мог он отказать дому Чэнъань-хоу в родстве? Его вынудили жениться на дочери Чэнъань-хоу, поэтому он, естественно, не желал с ней сближаться. Я слышала, что ещё до свадьбы у Второго принца уже была возлюбленная.

— Возлюбленная? — переспросила Императрица Ци. — Известно, кто она?

Госпожа Чжу склонила голову ещё ниже.

— Мне удалось выяснить лишь то, что они росли вместе с детства. Её звали Вэнь Си. За два месяца до свадьбы Второго принца госпожа Вэнь Си в одиночестве покинула столицу.

При имени Вэнь Си сердце Императрицы Ци тяжело дрогнуло.

«Вэнь Си…»

Мэн Цзун говорил, что, похитив ребёнка, Сяо Фу оставила девочку при себе и вырастила. А единственной воспитанницей Сяо Фу все эти годы была девушка по имени Вэнь Си.

— Известно, почему она уехала?

— Мне пока не удалось выяснить точную причину отъезда госпожи Вэнь Си, — договорив до этого места, госпожа Чжу ненадолго умолкла, словно подбирая слова, а затем нерешительно добавила: — Вероятно, она не хотела препятствовать будущему Второго принца.

Императрица Ци долго смотрела на вазу в углу и лишь спустя некоторое время отозвалась:

— Я поняла. Можешь идти.

Когда госпожа Чжу ушла, старшая служанка Гуй подошла и налила Императрице чай.

— Вашему Величеству не следует тревожиться. Господин Мэн уже послал людей за принцессой. Скоро вы с ней увидитесь.

Императрица Ци взяла чашу и опустила взгляд на отражение своих глаз, по форме напоминающих лепестки персика.

— Есть ли вести от людей, которых мы отправили в Сучжоу?

— Дорога до Сучжоу и обратно займёт не меньше месяца. Пока прошло лишь полмесяца, поэтому точные сведения появятся ещё нескоро. Ваше Величество подозревает, что госпожа Вэнь и есть принцесса?

Старшая служанка Гуй придвинула низкий табурет, обитый парчой, села рядом с Императрицей и понизила голос:

— Госпожа Чжу только что сказала, что за два месяца до свадьбы Второго принца госпожа Вэнь покинула столицу и отправилась в Сучжоу. Но уехала ли она добровольно из-за разбитого сердца или дом Чэнъань-хоу, пользуясь своим положением, вынудил её покинуть столицу? Если госпожа Вэнь действительно принцесса, тогда она и Второй принц…

Старшая служанка Гуй умолкла, однако Императрица Ци понимала, чего та опасается.

Если Вэнь Си была похищенным ребёнком, они с Гу Чанцзинем приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. В таком случае не должно было возникнуть ни малейших слухов об отношениях, нарушающих семейные устои. Иначе, зная нрав Императора Цзяю, девочка, даже будучи их родной дочерью, могла так и не вернуться к Ци Чжэнь.

— Именно поэтому я хотела сама подобрать ему невесту, — произнесла Императрица Ци, крепче сжимая чашу. — Когда-то Сяо Фу питала к Наследному принцу Ци-юаню… Вэнь Си вполне может оказаться тем ребёнком. Так Сяо Фу мстит мне.

При одном имени Сяо Фу у старшей служанки Гуй тревожно заколотилось сердце. Уездная госпожа была подобна ядовитой змее: пока её не поймают, нельзя чувствовать себя в безопасности.

Немного поразмыслив, старшая служанка Гуй попыталась утешить Императрицу:

— Раз госпожа Вэнь уехала ещё до свадьбы Второго принца, должно быть, уездная госпожа Юньхуа тоже понимала, что об их отношениях не должно ходить никаких дурных слухов. Вероятно, поэтому она и устроила отъезд девушки из столицы.

Императрица Ци с силой зажмурилась.

Старшая служанка Гуй была права: Вэнь Си почти наверняка покинула столицу не из-за давления дома Чэнъань-хоу — её отъезд устроила Сяо Фу. И всё же Императрица Ци не находила покоя. Её не оставляло предчувствие, что впереди ждёт новая беда.

***

Через пять дней, в благоприятный день, выбранный Небесным управлением, Император и Императрица вместе с придворными чиновниками отправились в храм предков, чтобы совершить подношения Небу, Земле и предкам. Там они официально объявили всей Поднебесной, что Гу Чанцзинь является вторым сыном Императора.

После завершения церемонии император Цзяю провозгласил второго сына, Сяо Чанцзиня, Наследным принцем Великой Инь. Двадцать третьего дня десятого месяца Гу Чанцзинь стал хозяином дворца Наследного принца, пустовавшего более двадцати лет.

Весть о возведении Гу Чанцзиня в достоинство Наследного принца подняла в столице настоящий переполох.

Жун Шу узнала об этом на несколько дней раньше простых горожан. Увидев, что пришедший с вестями Чанцзи одновременно радуется и тревожится, она с улыбкой сказала:

— Возвращение господина Гу в род предков — радостное событие. Теперь род Ци уже не способен поднять смуту, а семья Син после покушения не осмелится вновь действовать опрометчиво. Господина Гу поддерживают несколько влиятельных сановников и простой народ. Никто не сможет поколебать его положение.

Жун Шу, Чанцзи и остальные находились в уезде Ваньпин. Чанцзи ежедневно передавал вести в столицу, поэтому о том, что Гу Чанцзинь стал хозяином дворца Наследного принца, они тоже узнали раньше большинства людей.

Жун Шу не понимала, почему событие, которое должно было произойти в седьмом месяце двадцать третьего года правления Цзяю, случилось уже в десятом месяце двадцать первого года. Вероятно, причиной стало дело Янчжоу.

Но, как бы то ни было, это была радостная весть.

Теперь, когда Гу Чанцзинь поселился во дворце Наследного принца, у него появился собственный отряд охраны. Поговаривали, что император Цзяю передал под его начало воинов столичной Императорской гвардии и роту отборной стражи.

«Значит, теперь он не будет то и дело получать ранения», — при этой мысли Жун Шу невольно вспомнила, в каком состоянии Гу Чанцзинь находился при их последней встрече.

Она не знала, зажили ли его раны. Когда они расстались в хижине в долине, его всё ещё мучил сильный жар, а рана на спине продолжала кровоточить. Долгая дорога до столицы, должно быть, далась ему нелегко.

Немного посетовав про себя, Жун Шу больше не стала об этом думать и не заметила, что Чанцзи явно хотел что-то сказать, но не решался.

— Управляющий завтра покинет усадьбу. Люди, которые должны устроить засаду на дороге, готовы?

— Всё подготовлено, — поспешно ответил Чанцзи. — Каждый месяц управляющий ездит в столицу. Если завтра мы не упустим его из виду, то узнаем, с кем из дома Чэнъань-хоу он встречается.

Договорив, Чанцзинь не упустил случая ещё раз напомнить о достоинствах своего хозяина:

— Не тревожьтесь, госпожа. Люди, обученные хозяином, ни за что его не упустят.

Жун Шу кивнула и серьёзно произнесла:

— Нужно лишь выяснить, с кем встречается управляющий. Главное — не трогать траву и не спугнуть змею.

Дав Чанцзи подробные наставления, Жун Шу отпустила его готовиться к завтрашнему дню.

Инъюэ и Инцюэ вошли помочь ей умыться.

Всего два дня назад Гу Чанцзинь специально послал людей забрать обеих из загородного поместья Минлу. Жун Шу была немало удивлена: она не ожидала, что при всей своей занятости он обратит внимание даже на подобные мелочи.

Конечно, встреча с Инъюэ и Инцюэ очень её обрадовала. В первый день разговор затянулся до глубокой ночи, и лишь затем все трое легли отдыхать.

Узнав, что кормилица Чжан отравила Жун Шу, Инцюэ разразилась гневной бранью, а потом вместе с Инъюэ принялась горько плакать. Обеим было невыносимо жаль свою госпожу.

Жун Шу была так близка с кормилицей Чжан — как же тяжело ей было собственноручно ранить женщину ножом? Инцюэ ненавидела себя за то, что их с Инъюэ не оказалось тогда в Янчжоу. Она предпочла бы сама нанести удар кормилице Чжан, лишь бы этого не пришлось делать Жун Шу. Больше всего Инцюэ боялась, что госпожа будет винить себя до конца жизни.

Жун Шу долго их утешала и несколько раз заверила, что теперь с ней всё хорошо. Лишь после этого служанки перестали плакать.

Они провели целый день в унынии и только сегодня наконец вновь стали прежними.

Закончив умываться, Инъюэ принялась наносить на кожу Жун Шу ароматный бальзам. Когда рука служанки скользнула по шее госпожи, пальцы случайно зацепили красный шнурок и вытянули спрятанную под одеждой нефритовую подвеску размером с мизинец.

— Госпожа, шнурок совсем выцвел. Хотите, я сплету для вас новый?

Подвеска была белоснежной и кристально прозрачной. Несмотря на крохотный размер, на ней были вырезаны шесть ликов Будды — мастерство резчика казалось поистине непревзойдённым.

Жун Шу опустила взгляд на нефритовую подвеску.

Она носила её столько, сколько себя помнила. Даже красный шнурок для подвески когда-то собственноручно сплела кормилица Чжан. Незаметно минуло уже больше десяти лет.

В прошлой жизни, пытаясь разобраться в делах дома Чэнъань-хоу, Жун Шу повсюду искала помощи и тратила средства на нужные знакомства, пока от её приданого ничего не осталось.

Когда она в последний раз пришла навестить маму в темнице Верховного суда, стражнику показался слишком лёгким протянутый ему кошелёк, и он отказался пропустить Жун Шу. Тогда ей пришлось снять нефритовую подвеску и вложить её в руку привратника. Лишь после этого удалось беспрепятственно увидеться с мамой.

Тонкие белые пальцы поглаживали гладкую, прозрачную нефритовую бусину. Жун Шу всегда дорожила вещами, хранящими память о прошлом, но на этот раз спокойно произнесла:

— Сплети мне новый красный шнурок. Этот всё-таки уже старый.

В нынешней жизни Жун Шу не позволит маме вновь оказаться в темнице Верховного суда. Нефритовая подвеска тоже останется у неё, а прежний шнурок больше хранить незачем.