Контент удален!

К моему удивлению, Кидзуха, которая никогда не отличалась ни усидчивостью, ни способностью радоваться переменам к лучшему, встретила падение спроса на второй этаж с неожиданным ликованием. Впрочем, чего ещё ждать от девочки, чьи мысли, как мотыльки, порхают с цветка на цветок, нигде не задерживаясь надолго? Но чтобы она с такой лёгкостью приняла новый порядок, где от неё требовалось лишь строить глазки и размахивать палочкой, – этого я никак не могла предвидеть.

– Зато я теперь могу целыми днями дурачиться с Аки, а эти ваши дела меня не касаются, – Кидзуха зевнула, демонстративно прижимаясь щекой к плечу моей дочери.

– Угу, – буркнула Аки, даже не подняв головы от тетради, испещрённой какими-то замысловатыми значками.

С того самого дня, как она впервые села за парту, моя маленькая девочка словно окунулась в стремительный поток, который нёс её вперёд быстрее, чем я успевала моргнуть. Она вытянулась, повзрослела и теперь даже разговаривала каким-то новым, чуть отстранённым тоном, который так не вязался с её ещё по-детски пухлыми щёчками. В школе, как мне шепнули на ухо, её прозвали «старшой», и, судя по тому, как гордо она расправляла плечи при этих словах, сравнение льстило её самолюбию.

– Ну что, остаёшься у меня на ночёвку? – Кидзуха обняла её за плечи и уставилась сонными, но лукавыми глазами.

– Ну, не знаю… – Аки подняла голову от тетради и бросила короткий взгляд в мою сторону, в поисках не то разрешения, не то совета, и я лишь слегка кивнула, давая понять, что выбор остаётся за ней самой.

– Пожалуй, пойду домой, – заявила она тоном, не терпящим возражений, и принялась собирать свои книжки. – У меня полно заданий, а Кидзуха, если я останусь, вообще перестанет работать, будет только играть.

– Какая наглая девчонка! – Кидзуха возмущённо взвизгнула и заметалась по комнате, выуживая из недр своего вечного бардака косметичку. – Ты вообще знаешь, кто тут главный труженик?!

Вот так каждый раз: глядя на эту вечно растрёпанную, сонную и безалаберную Кидзуху, которая несётся куда-то сломя голову, и на мою Аки, которая сидит с королевской осанкой и, кажется, родилась на свет уже с чувством долга, я никак не могу понять, кто из них кому должен подавать пример.

В последнее время, стоило мне поручить Аки какое-то дело, она выполняла его молниеносно и без лишних вопросов, а иногда даже предвосхищала мои желания, убирая в зале или расставляя стулья ещё до того, как я просила. В ней проснулся тот самый «стержень», о котором говорят взрослые, и она с каждым днём всё меньше походила на маленького ребёнка.

Она стала настолько «хорошей девочкой», что мне делалось не по себе.

Но ведь её мать не была такой, правда? Хару вечно опаздывала, вечно теряла вещи и умудрялась устроить кавардак из ничего. И я любила её именно такой – живой, неудобной, настоящей.

Неужели моя собственная «материнская жадность» – желание, чтобы она всегда была рядом, чтобы я могла её обнимать и опекать, – теперь кажется мне чем-то постыдным? Раньше я ныла, что она капризничает и не даёт продохнуть, а теперь, когда она превратилась в пай-девочку, мне почему-то грустно.

Я рада, что от её былых «хочу» и «не хочу» не осталось и следа. Но если честно, мне хочется, чтобы она побыла маленькой ещё чуть-чуть. Только сказать ей об этом – значит взвалить на её плечи груз моих собственных желаний, поэтому я каждый раз проглатываю эти слова.

– Кидзуха, давай-ка обсудим твою программу на будущий месяц, – Наги извлекла из папки лист и разложила его перед нами, и я, взглянув на изображение, почувствовала, как кровь отливает от лица.

На рисунке красовалась девица с лицом, напоминающим восковую маску чудовища, и она демонстративно показывала неприличный жест, который в наших краях считался верхом непристойности.

– Это, простите, какой-то кошмар? – выдавила я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– Новая тема для нашего заведения, – голос Наги звучал на удивление буднично, будто она обсуждала меню на завтрак. – «Ноктюрн мёртвой кошечки». Все наши девчонки умрут.

– О, вот это я понимаю, – Кидзуха, напротив, расцвела, и её глаза загорелись тем нездоровым, лихорадочным блеском, который пугал меня до чёртиков.

С каждым разом идеи Наги становились всё более мрачными, и каждый раз я ловила себя на мысли, что вот-вот наступит предел, за которым последует либо полное безумие, либо оглушительный успех. Но хищные ухмылки на лицах Наги и Кидзухи говорили о том, что они, как заправские хищницы, чуют добычу там, где я вижу лишь кровавое месиво.

– Вся соль в том, что мы берём девушек, которые уже умерли, но почему-то продолжают шевелиться, – Наги водила пальцем по наброскам. – Их лица, их тела будут покрыты искусными ранами и шрамами. Некоторые из них превратятся в монстров, другие обмотаются бинтами, как мумии, третьи будут ходить с деревянными ногами.

На её картинках я увидела девушек с повязками на глазах, с ампутированными конечностями, с разлагающейся кожей и огромными пастями, которые, казалось, могли проглотить человека целиком.

– Каждая получит свою уникальную историю смерти, – продолжала Наги, – но суть будет одна: все они – восставшие мертвецы, которых объединяет одно страстное желание – сожрать живого человека. Стоит лишь замешкаться, и они набросятся. Такой будет их философия и в жизни, и на сцене.

Кидзуха вдруг поднялась и, ни слова не говоря, изобразила нечто среднее между пляской смерти и конвульсиями умирающего.

– Ну, вроде так? – спросила она, и её тело, обычно такое лёгкое и порывистое, вдруг стало тяжёлым, неуклюжим, словно налитое свинцом, а движения – рублеными, неестественными, как у марионетки, у которой перерезали половину нитей.

Из её горла вырвался низкий, глухой стон – «А-а-а-а...», – она замерла, потом дёрнулась, будто у неё свело мышцы, и застыла снова, пытаясь передать тяжесть и неживую пластику только что восставшего мертвеца. Лицо её превратилось в маску, глаза неестественно расширились, а из приоткрытого рта, как у бешеной собаки, показались зубы, которые, казалось, были готовы сомкнуться на чьей-то плоти в любой момент.

Этот танец был похож на кошмарный сон – я не могла предугадать, что она сделает через секунду, но и оторвать взгляд от её фигуры было выше моих сил.

– Бу-у-у! – внезапно Кидзуха рванула ко мне, разинув пасть, метнулась к моему лицу, и я, не выдержав, вскрикнула от неожиданности.

Она, довольная собой, оскалилась в своей извечной наглой улыбке.

– Ну, как тебе?

– Не знаю, имею ли я право судить, – проговорила я, с трудом успокаивая бешено бьющееся сердце, – но как ты умудрилась, с одного лишь словесного описания, так точно уловить, что от тебя требуют?

– Слушайте, она просто имба, – Наги смотрела на Кидзуху с таким выражением, словно перед ней было какое-то божество. – У неё чутьё на образы – это какой-то читерский дар, она реально перевоплощается на раз. Я, если честно, пересмотрела кучу всего, но к ней у меня вообще нет никаких вопросов.

Кидзуха, которой, казалось, было совершенно всё равно на наши комплименты, лишь царственно кивнула – мол, конечно, чего вы хотели, я же гений, – и приняла позу, не оставляющую сомнений в её полном самодовольстве.

С некоторых пор её главным ремеслом и источником дохода стали именно эти жутковатые, завораживающие танцы, в которых она могла, наконец, быть собой – странной, пугающей и прекрасной одновременно.

Прежде Кидзуха не утруждала себя лишними движениями и редко появлялась на первом этаже, предпочитая отсиживаться в своей комнате наверху в ожидании гостей, а всю остальную работу – улыбки, заигрывания, бесконечные разговоры с клиентами – оставляла другим. Но при этом в ней был скрыт такой колоссальный талант, что она могла делать всё – и петь, и танцевать, и одним лишь взглядом приковывать к себе внимание любого мужчины, не прилагая к тому ни малейших усилий. Она была настоящим самородком в нашем ремесле, но этот самородок лежал в пыли, потому что никто не знал, как с ним обращаться, да и сама она не горела желанием светиться.

– Почему вы её не юзаете на всю катушку?  – спросила как-то Наги, и с тех пор Кидзуха стала выходить на сцену раз или два за вечер, чтобы станцевать что-то особенное.

И в эти минуты заведение превращалось в растревоженный улей – гости толпились у входа, бились за лучшие места, а портреты и сувениры с её изображением уходили с молотка по ценам, которые ещё недавно казались баснословными. Сколько бы ни менялся наш «Ноктюрн голубой кошечки», она неизменно оставалась его главной жемчужиной.

– Короче, Кидзуха, накрути этот танец для Нил. Пусть она въедет и намутит нам движ – и для сцены, и чтобы за стойкой не душнить. Как Нил отбарабанит своё, Кидзуха, ты просто проверь и докрути до ума.

Из всех девчонок, кто помогал Наги облекать её фантазии в живую плоть, Кидзуха делала это лучше всех, быстрее всех и с наименьшими потерями. Она даже как-то стала понимать этот говор другого мира.

Та, кто сначала ворчала и упиралась, твердя, что «всё и так хорошо», теперь стала для Наги не просто помощницей, а настоящим боевым товарищем. И причина была проста: за её капризами и нежеланием меняться стояла обычная тоска от того, что дни тянутся однообразно, как листья одного и того же дерева. Перемен, которых она опасалась, она на самом деле ждала больше, чем кто-либо из нас. И теперь она с горящими глазами кидалась на каждую новую авантюру, а Наги, видя этот огонь, всё больше восхищалась своей самой яркой звездой.

– Ладно, сделаю, как считаешь нужным, Наги, – Кидзуха, которая вообще-то не привыкла доверять чужим советам и редко прислушивалась к чужому мнению, даже не спорила.

В её ухе сверкнула маленькая серебряная звёздочка – точно такая же, как те, что красовались на мочках и языке Наги, только поменьше размером. Я знала, что эти украшения не простые, что для того, чтобы их носить, нужно прокалывать живую плоть, и мне при одной мысли об этом становилось не по себе.

Впрочем, в лесных княжествах, что на восточной окраине, такие побрякушки носили даже мужчины, и среди наших гостей то и дело попадались любители эдакого варварского шика. Кидзуха, прознав про это от Наги, загорелась идеей немедленно, и её глаза засверкали тем самым опасным огнём, который я так боялась в ней увидеть.

– Я тоже хочу проколоть! – воскликнула она, и Наги, ничуть не смутившись, будто речь шла о том, чтобы подрумянить хлебец, тут же достала раскалённую иглу и, коротко бросив: «Ну, если вы настаиваете…», ловким, почти неуловимым движением пронзила нежную кожу на её ухе.

Должно быть, в этом есть какая-то своя, особая прелесть, недоступная моему пониманию, но Кидзуха и Наги, вооружившись иглой и склянкой с прозрачной жидкостью, что пахла травами и жжёным металлом, с гиканьем и хохотом, как заправские палачи, кромсали друг другу уши, пробивая в хрящах новые дырочки для серебряных побрякушек, и этот процесс доставлял им такое дикое, почти болезненное удовольствие, что я предпочла унести Аки в дальнюю комнату, подальше от этого ведьминого шабаша.

Именно с того самого момента, как первая капля крови упала на деревянный пол, между ними пролегла та самая, странная, нерушимая черта, за которой начинается настоящая дружба – безоглядная, немного безумная и готовая на любые авантюры.

– Кидзуха, короче, нам нужен «Танец мёртвой королевы», ты поняла? – в голосе Наги чувствовалась одержимость художника, смотрящего на пустой холст. – Наряд и косметика будут топчик, прям кукольные, такие, что у всех глаза на лоб полезут, поэтому ты должна сделать так, чтобы это было не просто жутко, а чтобы в этой жути был свой шик, своя королевская тема, ну, типа, зловещий вайб, но очень красивый.

– Легко-а-а! – Кидзуха зевнула, не выказывая ни малейшего волнения.

– И пожалуйста, выйди на балкон сегодня, если, конечно, не слишком устанешь, – добавила Наги.

– Да без проблем-м-м! – отозвалась та, и в её голосе не было ни тени сомнения, будто речь шла о том, чтобы подышать свежим воздухом перед сном.

Наш квартал, ещё недавно утопавший во тьме и грязи, теперь сиял огнями, и повсюду, куда ни глянь, юные девицы в ярких платьях, перекрикивая друг дружку, зазывали прохожих, и я с гордостью и грустью понимала, что это новшество придумали мы. Но Наги, которая никогда не умела сидеть на месте, решила, что для нас этот метод устарел.

– Мы должны быть законодателями моды, а не её безликими последователями, – заявила она, когда я попыталась возразить. – Первый этаж – это наше лицо, поэтому мы должны поднять планку.

Так родился балкон, на который отныне выходили наши девушки, чтобы вместо пошлых криков и дешёвого флирта устраивать настоящее представление. Лайра и её подружки, опершись на перила, непринуждённо болтали, Нил, изгибаясь в такт музыке, выделывала такие пируэты, что у прохожих отвисали челюсти, а над всем этим хаосом царил весёлый, заливистый смех и запах свободы.

Кидзуха, свесив ноги и беспечно болтая ими в пустоте, уставилась в тёмное, усыпанное редкими звёздами небо, и её лицо, освещённое тусклым светом уличных фонарей, казалось отстранённым и немного печальным. Снизу, с освещённой улицы, доносились голоса прохожих, которые то и дело окликали её, пытаясь привлечь внимание, но она не отвечала, потому что таков был уговор – никаких ответов, никаких призывов, только безмолвная, недосягаемая красота, которая говорит сама за себя. Именно для этого и придумали этот балкон – чтобы наши красавицы, парящие над суетой, как небожители, демонстрировали толпе своё превосходство, а внизу, под ними, выстраивались длинные очереди желающих прикоснуться к этому великолепию.

Теперь, чтобы попасть в «Ноктюрн голубой кошечки», нужно было записываться загодя, а в столице поговаривали, что даже знатные господа, те, кто привык к роскоши и праздности, не гнушались трястись в своих каретах по ухабам, лишь бы провести вечер в нашем заведении.

– Слушай, а вот это, – Кидзуха вдруг нарушила молчание, – всё это веселье, ну, которое мы тут устроили, – не глупо ли его только для себя придерживать?

– Ты это, типа, коллаб предлагаешь? – Наги нахмурилась, и в её голосе, обычно таком уверенном, послышались нотки сомнения. – В принципе, можно замутить что-то общее, но ты сама подумай: кто из них вообще способен повторить наш уровень? Им до нас – как до Луны раком, даже пытаться не стоит.

– Да не о том речь, – Кидзуха лениво махнула рукой и, вытянув палец, ткнула им куда-то в сторону ярко освещённой улицы, туда, где зазывалы в коротких юбках наперебой кричали прохожим о своих прелестях.

– Слушай, Наги, а почему бы нам не выйти на улицу? – Кидзуха свесилась с перил балкона. – Она теперь такая нарядная, чистенькая, жаль, что без нас пропадает.

Я даже опешила. Наружу? Выходить на публику и что-то там изображать? Это казалось абсурдным. Ну, подумаешь, Наги придумала свой «культурный переворот», но использовать общественную улицу без спросу – это уже не глупость, а чистой воды самоубийство. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что это безумие, когда заметила, что Наги… застыла, словно поражённая громом, с широко раскрытыми глазами.

– Вот это да… – прошептала она, и в её голосе слышалось благоговение, – Почему я сама до этого не додумалась? Фестиваль! Это же фестиваль! Объединение средневековья, современности и… чужого мира! Как я могла это упустить?!

Она тут же принялась строить планы, размахивая руками, как дирижёр перед невидимым оркестром, и пообещала, что в ближайшее время займётся этим вплотную.

– Кидзуха, ты просто гений, – выдохнула она, глядя на девушку с таким обожанием, с каким раньше смотрела только на свои карточки.

Кидзуха, которой, казалось, были глубоко безразличны похвалы, нагло ухмыльнулась и, плюхнувшись рядом с Аки, бесцеремонно навалилась на неё плечом.

– Слышала? Я совершила великое дело. Сегодня я освобождена от работы, поэтому ты ночуешь у меня.

– Иди работай, – отрезала Аки, даже не подняв головы.

 

– А разрешение… – я с надеждой посмотрела на Киёри, которая, услышав о нашем безумном плане, выглядела так, будто её попросили поджечь ратушу.

Киёри была нашей последней надеждой – её красота и обаяние не раз помогали улаживать самые сложные вопросы с властями, но сейчас даже она, кажется, не знала, с какой стороны подойти к этому бреду.

– Это не просто представление, – отрезала Наги, её голос звучал твёрдо, как у человека, который привык отдавать приказы, – это доказательство того, что улицы стали безопасными. Это будет фестиваль, который прославит наш район, привлечёт сюда толпы и покажет всем, что женщины здесь – не просто дешёвка, а те, кого можно уважать.

Она заявила, что хочет сделать его ежегодным, и я в который раз поймала себя на мысли, что даже не представляю, какие ещё планы роятся в её безумной голове.

Киёри, которая всё это время молча слушала, опустила глаза, потом снова подняла их и, не отрываясь, уставилась на Наги.

– Учитывая, что предложение несколько немыслимо, боюсь, нас заставят попотеть, прежде чем мы что-то добьёмся, – она говорила тихо, но в её голосе, ровном и спокойном, чувствовалась сталь, – чиновники будут упираться. Если вы хотите, чтобы они нас поддержали, вам придётся пойти со мной и повторить всё это им в лицо.

– Вот это впадлу, конечно, – Наги скривилась, как от зубной боли, но всё же кивнула, – ладно, раз надо, значит, надо.

– Но я не понимаю одного, – Киёри прищурилась, и её взгляд, прямой и немигающий, стал похож на лезвие ножа, – ты нашла способ выживать в этом мире и, кажется, даже находишь в этом удовольствие. Зачем тебе всё это? Зачем менять мир, который ты уже победила?

Она замолчала, давая Наги время на ответ, но та, кажется, растерялась, не ожидая такого поворота.

– Честно говоря, ты меня удивляешь, – продолжала Киёри, в её голосе, спокойном и размеренном, не было ни капли лести, лишь констатация факта. – Я никогда не думала, что можно изменить положение женщин в таких заведениях, придумав для них дурацкие костюмы и танцы на балконе. У нас, конечно, ещё полно проблем, и до идеала далеко, но я, по крайней мере, поняла, что и сама иногда мыслю слишком узко. Спасибо тебе за это.

Киёри, как и я, тоже не сразу привыкла к этому безумному карнавалу, в который превратилось наше заведение. Сначала она только хмурилась и твердила, что «это выше её понимания», но со временем, к моему удивлению, смирилась и даже перестала косо смотреть на девушек в костюмах монашек.

– Но, пожалуйста, ответь на мой вопрос, – голос Киёри, обычно мягкий и дипломатичнй, сейчас звучал холодно и требовательно. – Зачем тебе это? Какая тебе личная выгода от того, что ты пытаешься перекроить этот мир по своему лекалу?

Она принадлежала к той редкой породе людей, которые не могут закрыть глаза на противоречия, даже если те исходят от друзей. Если уж Киёри бралась за кого-то, она добивала его до конца, требуя ясности и чёткости. Хару как-то назвала её «занозой в заднице», и я, когда нужно было оценить её поступки, всегда вспоминала это меткое выражение.

– Ну, это… – Наги, которая обычно парировала любые выпады с лёгкостью фехтовальщика, вдруг замялась, и на её лице, всегда таком уверенном и насмешливом, появилось выражение загнанного в угол зверька. – Это не то чтобы я хотела что-то менять, и не то чтобы это было так уж необходимо, – начала она, беспорядочно оглядываясь по сторонам и жестикулируя так, будто пыталась поймать ускользающие слова, – хотя, наверное, необходимо… и меняю я, конечно… но это не главное, не цель.

Она говорила сбивчиво, то и дело поправляя себя, и я видела, как ей трудно подобрать нужные слова.

– Помните, вы с госпожой Лупе как-то разговаривали здесь, и я подслушала? – наконец, выпалила Наги, глядя куда-то в сторону, – меня тогда жутко раздражало, что я не могу вставить слово, хотя, казалось бы, знаю ответ. Но он просто не шёл с языка, как заноза, которую не вытащить.

Я переглянулась с Киёри, и мы, как два встревоженных сурка, одновременно наклонили головы, силясь вспомнить, о чём же таком важном мы могли говорить, что это задело Наги до глубины души. В голову лезли только обрывки фраз и смутные образы, но никакой стройной картины не складывалось.

– Я реально долго не могла подобрать слова, чтобы объяснить это чувство, – голос Наги, обычно такой насмешливый и дерзкий, сейчас звучал мягко и немного растерянно. – Я просто делала что-то на автомате, а потом вдруг поняла – до меня дошло, что ответ всегда был внутри. 

Она улыбнулась – не своей обычной, наглой улыбкой, а какой-то новой, робкой и почти детской, и мне вдруг стало ясно, что она открывает нам самую важную часть своей души.

– Мы имеем полное право тащиться от того, от чего мы тащимся, и говорить об этом на всю улицу, и плевать, кто там что подумает.

Киёри, выслушав эту тихую исповедь, замерла, и её глаза, обычно такие ясные и холодные, стали какими-то тёплыми и влажными, а чашка с чаем, стоявшая на стойке, продолжала выпускать тонкие струйки пара, которые, казалось, уносили с собой все её сомнения.

– Слушайте, вы же просто хотите заниматься своим делом, тем, что вам нравится, да? – Наги переводила взгляд, и её голос звенел от волнения, – ну, и из-за чего вы там спорили? Давайте делать всё вместе, а я придумаю, как это устроить, без всяких там разборок. Было бы круто, если бы мир изменился, и каждый мог бы свободно говорить о своих интересах, не боясь, что его пошлют куда подальше.

Она вдруг смутилась, будто только сейчас осознала, какую грандиозную перспективу нарисовала, и, выпалив что-то про срочную покупку карточек, выскочила за дверь.

Киёри не обернулась. Она медленно отпила чай, поставила чашку на стол и, задумчиво произнеся: «Вот оно что…», погрузилась в свои мысли.

И вдруг, когда я этого совсем не ожидала, она резко развернулась к двери, за которой только что скрылась Наги, и, задорно выкрикнув «Круто!», сложила пальцы в жест, который никак не могла придумать сама — видимо, подсмотрела его когда-то у Хару.

– Сдаюсь, вы меня победили, – сказала Киёри, в её довольном лице, я прочитала не досаду, а какое-то странное, почти детское восхищение. – Знаешь, а у меня такое чувство, будто я сейчас говорила с Хару. Она тоже умеет загонять в угол, а потом обезоружить одной улыбкой.

– Ты думаешь? – я пожала плечами, и мы рассмеялись, потому что в этой шутке не было ничего обидного, только тепло и светлая грусть.

 

Прошло несколько месяцев, и Аки, которая уже начала стесняться любых проявлений «несерьёзности», наотрез отказывалась участвовать в новом безумном проекте Наги, заявляя, что ей будет стыдно перед подружками, если они увидят её в таком виде. Но Кидзуха, которой для хорошего настроения требовалось, чтобы все вокруг играли по её правилам, упросила её, и Аки, скрепя сердце, согласилась.

– Это выглядит отвратительно, – бурчала она, глядя в зеркало, и её лицо искажала гримаса, в которой смешивались страх и отвращение, – я страшная, как чучело. Меня засмеют.

– Глупости, ты само очарование, – Кидзуха, не обращая внимания на её протесты, ловко размазывала по щекам Аки красную краску, превращая её в маленькую, но очень опасную покойницу, – вот увидишь, все будут в восторге.

Аки, не веря ни единому слову, скорчила страшную рожицу и, оскалившись, прошипела:

– Видишь? Это ужасно. Я похожа на чудовище.

– На очень милое чудовище, – поправила её Кидзуха, в её голосе, в этом тёплом, почти материнском тоне, было столько искренности, что Аки на мгновение растерялась. – Вот везёт же некоторым, всё им идёт.

И это была чистая правда. Если бы такая очаровательная маленькая мертвечинка захотела меня съесть, я бы, наверное, даже не стала сопротивляться.

Аки, которая уже почти согласилась, но всё ещё сомневалась, надула губки и, вздохнув, произнесла:

– Ладно, деваться некуда. Я ведь тоже из этой вашей… «Голубой кошечки». Придётся сегодня поработать.

Аки была такой забавной, такой серьёзной и в то же время такой трогательной в своём новом образе, что я не удержалась и, потрепав её по уже и без того растрёпанным волосам, окончательно превратив их в воронье гнездо, пообещала себе, что обязательно заполучу её «чикки», даже если для этого придётся уговаривать её до утра.

– Как только Кидзуха закончит дела, мы все вместе пойдём есть мороженое, – пообещала я.

– Если она не будет слишком громко кричать, – вздохнула Аки, и её тон был таким взрослым, что я невольно улыбнулась, вспомнив себя в её возрасте.

Мы, помню, гоняли овец, выдёргивали клочья шерсти у них из боков, тискали малышню, пока они не начинали реветь, и меня вечно ругали за то, что я не могу усидеть на месте. Школа – великая вещь, она делает из диких зверят приличных людей.

– Я всё равно боюсь, что надо мной будут смеяться, – снова заныла Аки, и её лицо, раскрашенное под маленького монстра, исказилось гримасой сомнения.

– Да говорю же, ты очень красивая, – я прикрепила к её спине целую связку пёстрых, ярких шаров, внутри которых, как светлячки в банке, горели крошечные огоньки, и, полюбовавшись своей работой, отступила на шаг.

Сегодня Аки предстояло стать живой рекламой нашего праздника, и её задача была проста: гулять по главной улице, с удовольствием поедать всё, что продавалось с лотков, и улыбаться прохожим.

Я смотрела на неё и думала, что, наверное, завидую ей. Это самая лучшая работа в мире.

– Нет, надо было сделать ещё страшнее, – капризно протянула Аки,  глядя на себя в зеркальце, которое ей протянула Кидзуха. – А то я похожа на принцессу, которая случайно испачкалась в варенье.

– Да ты самая жуткая красавица во всём этом королевстве, – попыталась утешить её Кидзуха, но Аки только упрямо мотнула головой.

– Нет, если делать, то надо по-настоящему, чтобы все боялись, а не ахали!

Праздник между тем набирал обороты. Улица, которая ещё недавно утопала во тьме и грязи, теперь сияла огнями и ломилась от пестроты ярмарочных лотков. Даже хмурые чиновники из гильдии трактирщиков, которые обычно смотрели на наши выкрутасы с кислыми минами, и те оттаяли и выставили свои лучшие угощения. А Сумо вовсю крутил над жаровней огромный вертел, утыканный кусками сочного мяса, от которого шёл такой дурманящий аромат, что у меня потекли слюнки.

Мне казалось, что я никогда в жизни не была так счастлива, как в этот миг, когда всё вокруг – запахи, краски, весёлый шум толпы – сливалось в один прекрасный, нестройный, но такой живой оркестр.

Вдруг откуда-то из толпы вынырнули трое мальчишек, чуть постарше Аки, с горящими глазами и раскрасневшимися щеками.

– Ух ты, круто! – воскликнул один из них, с восхищением глядя на её наряд, – а где можно такой же сделать?

– Ага, мы тоже хотим! – подхватили остальные.

Аки, которая только что капризничала и требовала «больше крови», вдруг залилась краской до кончиков ушей и, чтобы скрыть смущение, театрально откашлялась.

– Госпожа Лупе, – она посмотрела на меня, и в её глазах, таких серьёзных и взрослых, вдруг мелькнул лукавый огонёк, – может, сделаете им такой же грим?

– Конечно, – я улыбнулась и взяла с лотка кисточку.

Я была уверена, что этот день войдёт в историю нашего города. День, когда даже самые суровые лица растянулись в улыбках, а дети перестали бояться темноты.