– Думайте об этом как о таком… небольшом эксперименте над обществом, – голос Наги вдруг стал спокойным, почти чужим, будто она примеряла на себя роль, которую никогда раньше не играла. – Я хочу попробовать кое-что, ну, типа, новый бизнес, и мне нужно проверить, насколько вы, люди из этого мира, вообще способны понять то, что я придумала. Насколько наши мозги работают в одном направлении.
Требования посыпались одно за другим: девочка, чтобы светленькая, улыбчивая, чтобы от неё веяло теплом и люди сами тянулись. Чтобы не ныла, когда попросишь сделать что-то неудобное, не прятала глаза и не лепетала «ой, как стыдно». Чтобы слушалась беспрекословно.
Я перебрала в уме всех, кто работал у меня, всех, кого знала в этом городе, и поняла, что под эти жёсткие, почти невыполнимые условия подпадают только двое. Лайра и Нил. Те самые, кого Хару когда-то взяла под крыло, кого учила, выхаживала, в кого вложила столько сил, что, наверное, и на троих бы хватило.
– Если честно, я ни бельмеса не поняла, – Лайра зевнула, прикрыв рот ладошкой, – но если так хочет подруга Хару, то, наверное, не зря.
– И потом, – Нил усмехнулась, в её коротком, дерзком движении губ, вдруг мелькнуло что-то от Хару – та самая бесшабашная, опасная искра, которая когда-то привела её в этот город, – если будет весело, то мы всегда готовы пристроиться.
Я перевела взгляд с одной на другую и вдруг почувствовала, как время сдвинулось, пошло по кругу. Когда-то они сидели на той самой скамейке перед дверью – молчаливые, испуганные, не знающие, куда себя деть. А теперь сами стали теми, к кому тянутся новенькие, теми, кто задаёт тон.
– Хорошо, – Наги кивнула. – Тогда первое задание: вы будете строить из себя кошек.
– Каких ещё кошек? – Лайра нахмурилась.
– Короче, запоминайте алгоритм, – Наги подбоченилась, чёрные уши на её голове качнулись, придавая ей сходство с рассерженным, но очень старающимся котёнком. – Надеваете эти уши. Что бы ни происходило, даже если гости смотрят на вас волком, вы включаете режим «я самая милая кошечка на свете». Никаких обид, никаких «чё вы на меня уставились». Только любовь, только нежность, только «мяу». И так – до победного конца.
– Всё ясно, – протянула Нил, в её спокойном, почти скучающем тоне не было ни тени сомнения, – значит, задача – мяукать и улыбаться.
– Звучит не сложнее, чем уговаривать пьяных дядек, – добавила Лайра, и обе, синхронно, будто репетировали это годами, кивнули.
Наги на секунду замерла. Она смотрела на них, раскрыв рот, в её взгляде, в растерянном, почти обиженном изумлении, было что-то от человека, который приготовился к долгой, изнурительной битве, а вместо этого получил цветы и рукопожатие.
– Вы… вы что, всегда такие покладистые? – выдохнула она. – Я думала, придётся полчаса уламывать.
– Хару научила их одному важному правилу, – сказала я, голос мой прозвучал тихо, но в ласковом его тоне было столько тепла, сколько я, наверное, не должна была показывать при посторонних, – когда кто-то приходит с безумной идеей, лучше сразу согласиться и посмотреть, что из этого выйдет. Обычно получается весело.
Девушки поправили уши, встали плечом к плечу и, улыбнувшись самой своей обаятельной, самой лучезарной улыбкой, пропели хором:
– Добро пожаловать в «Ноктюрн голубой кошечки», мяу-у-у!
– Мяу-мяу, добро пожаловать! – звонко пели Лайра и Нил, склонив головы в унисон.
Реакция зала оказалась разной. Кто-то из гостей, особенно из тех, кто постарше и посолиднее, возмущённо поджал губы и буркнул что-то про «нас за дураков держат». Но нашлись и такие, кто, напротив, расплылся в ностальгической улыбке: «Ох, а это напомнило мне молодость…» Были и те, кто решил позабавиться: посетители норовили дёрнуть девушек за уши, покричать «кис-кис» или задать какой-нибудь дурацкий, провокационный вопрос.
Но Лайра и Нил не дрогнули. Они ловко уворачивались от лишних рук, отвечали на колкости с такой лёгкостью, будто всю жизнь только и делали, что отбивались от навязчивых ухажёров, и при этом ни на секунду не сбивались с выбранной роли. Кошечки. Милые, немного насмешливые, абсолютно невозмутимые.
– Удивительно, – Наги, наблюдавшая за этим спектаклем из-за стойки, одёрнула свой собственный ободок с ушами. В её голосе слышалось неподдельное, почти детское изумление. – Я думала, будет больше негатива. А они... приняли. Ну, или почти приняли.
Она помолчала, наблюдая, как Нил, ловко извернувшись, отвесила шутливый поклон особо назойливому гостю.
– В конце концов, – задумчиво протянула Наги, – вы же все живёте в мире, где магия – это норма. Для людей, привыкших к драконам и летающим замкам, несколько девушек в кошачьих ушках – это даже не странно, а так... забавное разнообразие. Почти что домашний уют.
Наги вдруг подалась вперёд, опершись локтями на стойку, и её глаза сверкнули.
– Слушайте, госпожа Лупе, а сдайте мне эту стойку в аренду. Серьёзно. Я хочу забрать этих двоих, Лайру и Нил, и устроить с ними шоу. Типа, особый приём, особые плюшки, эксклюзив, всё такое. А второй этаж пусть идёт лесом. Пусть забудут о нём на время.
Я напомнила, что девчонки потеряют в деньгах. Наги усмехнулась – снисходительно, будто я сказала какую-то глупость.
– Не парьтесь, я всё продумала. Мы будем брать бабло не за комнату и не за выпивку. Мы будем брать за сам опыт. За то, чего тут вообще никогда не было. За вайб, короче.
Она назвала это «концепт» и принялась объяснять, растягивая слова, как старшая сестра, которая потеряла терпение.
– Короче, я хочу замутить здесь маленькую свою вселенную. Другую. Не такую, как ваш сраный быт, и не такую, как мой прошлый мир. Вообще новую. И люди, даже если они видели троллей и грифонов, всё равно захотят сюда попасть. Потому что это кайф. Потому что это необычно. И они заплатят. А у меня есть для этого и мозги, и талант. Всё, аминь.
Глядя на моё, наверное, совершенно ошарашенное лицо, Наги довольно прищурилась, как кошка, которая только что скинула со стола вазу и теперь любуется результатом.
– И вы, госпожа Лупе, если вдруг родите что-то стоящее, тоже приходите. Я помогу облечь вашу идею в форму, сделаю из неё конфетку.
С того самого дня стойка, где обычно сидели Чиба и Пикимаз, перешла во владение Лайры и Нил. Девушки преобразились до неузнаваемости: одежда стала в стиле Наги – с глубоким вырезом, подчёркивающим грудь, а сзади, прямо на пояснице, болтался пушистый кошачий хвост, покачивающийся при каждом движении.
– С возвращением, хозяин! – пели они хором, когда очередной гость переступал порог, и в их голосах звенела такая приторная сладость, что у меня заныли зубы.
– Твоя маленькая кошечка заждалась тебя, мяу.
Вот это, значит, и есть «мировоззрение»? Честно говоря, я просто стояла и хлопала глазами, не в силах вымолвить ни слова. Но Чиба – тот вообще чуть сознание не потерял от восторга, а некоторые гости, увидев это действо, едва ли не дрались за право занять те самые места у стойки.
Еда и выпивка для них были самыми простыми, обычными, из того, что всегда есть в баре, но цены взлетели до небес – и, как назло, это пользовалось бешеным спросом.
– Ну что, дорогой наш хозяин Пикимаз, – мурлыкала Лайра, склоняясь к парню, который, казалось, вот-вот растает, – не хотите ли составить нам компанию?
– Мяу-мяу, кюн! – подхватила Нил, и в её голосе было столько наигранной невинности, что даже я, женщина, почувствовала себя неловко.
– Не надо так на меня смотреть! – Наги даже притопнула ногой, когда увидела моё вытянувшееся лицо. – Если вы все будете на меня пялиться, как на умалишённую, я не смогу работать! Давай, показывай, – обернулась она к Пикимазу, – вот так, пальцы сердечком.
– Мяу-мяу, кюн! – пропели кошечки.
– Мяу… кюн? – Пикимаз, который до этого смущённо отводил глаза, теперь с каменной серьёзностью сложил пальцы и тихо повторил за ними, словно ученик, боящийся ошибиться.
– Кюн! – радостно отозвались девушки.
– Кюн… – выдохнул Пикимаз, и я вдруг поняла, что смотрю на самое дорогое представление в своей жизни.
п/п: キュン (Кюн): Это японский звукоподражательный жест, который идеально описывает физиологическую реакцию влюблённости. Оно означает, как будто «чьи-то пальцы сжали ваше сердце» или «стрела амура пронзила грудь» – тот самый сладкий, замирающий момент, когда сердце «ухнуло» при взгляде на объект воздыхания
Лайра, ловко орудуя соусом, нарисовала на омлете Пикимаза сердечко. Он же, подыгрывая, поднял ложку и торжественно провозгласил:
– Я накладываю заклинание! Вкуса!
Волшебства, конечно, не случилось, но сам ритуал – когда гость и повар творят «магию» вместе – оказался для посетителей настоящим представлением. А лицо Пикимаза, который с самым серьёзным видом изображал руками сердечко и выкрикивал странные слова, стоило всех затраченных усилий.
Точно так же они превращали в произведение искусства и напитки: на поверхности молока для Пикимаза тут же возникала сиропная кошачья мордочка.
Всё это было безумием. Но безумием, которое приносило золото. Наша выручка выросла в несколько раз, хотя мы продавали самую простую еду и питьё.
Слухи о невиданном обслуживании разлетелись по городу с такой скоростью, что у стойки Лайры и Нил теперь выстраивалась очередь – такого у нас не было даже в лучшие времена. Наги явно вошла во вкус, её глаза горели азартом.
– У вас тут печатать умеют? – услышала я её вопрос к Чибе.
– Ну, деревянную гравировку освоили, – хмыкнул тот, – растения тут, знаешь, бешеные, так что технологии почти как металлическая печать. В основном церковь этим промышляет. Видала, что на столбах расклеено? Вот то-то и оно.
– Так, и они цветные что ли? – уточнила Наги.
– Не совсем. Краски на травах, особой яркости нет. А вот с бумагой забавно: есть светящаяся, есть совсем прозрачная, как крыло стрекозы.
– Фотоплёнка у вас есть? Или светочувствительная бумага?
– Вряд ли, – Чиба отодвинул пустую чашку. – Но даже если б и была, на новомодных технологиях много не заработаешь. У нас тут своя химия замудрёная, из-за этих долбанных растений.
– А я и не собиралась забивать голову вашими технологиями, – ответила Наги и, к моему ужасу, закинула ноги на стол, – мне нужен не барыш, мне нужна своя тусовка. Свой мир. Догоняешь?
– Ты что, объясняешь мне, как бизнес мутить? – обиделся Чиба, сверкнув глазами. – Я, между прочим, тот ещё коммерс, целый бум в своё время поднял. Короче, ты хочешь подобие фотоаппарата, или как? Если заморочиться, то на здешней бумаге и магии можно сделать то же самое, – Чиба, ничуть не уступая Наги в наглости, задумчиво почесал металлическую пластину, защищающую его нос.
Они переглянулись и оскалились в улыбках – два хищника, которые нашли общую добычу.
Я вздохнула. Ну почему эти люди не могут просто поговорить, как все нормальные? Обязательно им нужно строить из себя великих дельцов, мерить друг друга взглядами и обмениваться этими дурацкими заговорщицкими ухмылками? Ну почему нельзя по-человечески?
Через пару дней Чиба и Наги притащили в лавку деревянный ящик размером с две ладони. А вместе с ним – «камерамана». Так они назвали мага, который раньше рисовал паром в воздухе мои портреты – один из завсегдатаев, специалист по иллюзиям.
– Итак, прошу, Пикимаз и Лайра, встаньте рядом и примите позу, – скомандовала Наги.
Сверху ящик был закрыт стеклом, в котором отражались искажённые перевёрнутые лица стоящих напротив. «Камераман» наложил сверху лист бумаги и захлопнул крышку.
– Ну, что там? – пролепетал Пикимаз.
– Давай, Пикимаз, – пропела Наги, показывая пример, – складывай лапки колечком возле щёчек. И улыбаемся, мяу-мяу!
– Мяу… мяу? – переспросил Пикимаз, с отчаянием обречённого косясь на меня.
Из ящика с тихим шипением вырвалось облачко пара.
Из чрева деревянного ящика извлекли лист бумаги. Сначала он был девственно чист, но на моих глазах на нём начали проступать очертания, как будто невидимый художник водил по поверхности тончайшей кистью. А потом, словно повинуясь неведомой магии, на листе проявились Лайра и Пикимаз – живые, настоящие, хотя и застывшие в своих нелепых позах.
– Что это? Это же… невероятно… – выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от этого крошечного, но такого точного подобия.
Пикимаз, чьё лицо на картинке всё ещё сохраняло отчаянное выражение, уставился на изображение с недоверием и страхом.
– Кто это нарисовал? – спросил он севшим голосом.
– Да это и не рисунок вовсе! – Наги гордо вскинула подбородок и помахала перед нами маленьким листом, будто знаменем победы. – Это, ваще-то, называется… полароид! Ну, или если по-нашему, "чикки".
п/п: В японском языке チェキ (транслитерация – чеки, произносится близко к «чекки» или «чикки») – это не просто «мгновенное фото» и не сленг. Это зарегистрированная торговая марка компании Fujifilm. По сути, в Японии «Чеки» – это то же самое, что для нас «Ксерокс» или «Памперс». Когда японец говорит «чеки», он почти всегда имеет в виду мгновенные снимки в формате, который популяризировал Polaroid, но делает их именно Fujifilm Instax.
Наги придумала новую забаву: за отдельную плату любой желающий мог сняться с Лайрой и Нил на «чикки», а девушки тут же, на глазах у восторженного гостя, оставляли на снимке свои имена – автографы. Этот простой, почти детский ритуал принёс просто бешеный успех.
Очереди к двум кошечкам выстроились такие, что стало ясно – вдвоём им не справиться. Тогда и остальные девушки, оставив свои прежние наряды, надели пушистые уши и хвосты, и теперь каждый вечер в лавке щёлкал магический ящик, запечатлевая улыбки.
– А в вашем мире есть созвездия? – спросила как-то Наги у Чибы.
– Ну, есть, конечно, – пожал плечами тот, – но чтобы привязывать их к датам рождения, до этого никто не додумался.
– Тогда сделаем это, – отрезала Наги, и они, словно двое заговорщиков, принялись делить небо на двенадцать частей, раздавая звёзды каждому месяцу.
Потом к каждому созвездию они приписали список «совместимых» – тех, с кем звёзды велели дружить, и наклеили эту таблицу на стену, превратив её в шпаргалку для гостей, которые не могли выбрать фаворитку.
Моё первое впечатление о Наги как о «гадалке» оказалось пророческим. Вскоре рядом с каждой девушкой на стене появилась целая анкета: характер, любимые безделушки и цветы, а рядом с ними – застывшая на «чикки» улыбка. И тогда гости, которые раньше выбирали только лицом и телом, вдруг получили возможность вглядеться в душу. И они, словно охотники, почуявшие дичь, засуетились, зашептались, заспорили – и сами, без подсказок, начали находить тех, кто был им действительно близок по духу.
Теперь посетители входили в лавку совсем иначе. Сначала они изучали стену с «чикки», выискивая знакомое лицо, и, если желанной девушки не было на месте, тут же наводили справки о её следующем выходе. Затем сверялись со звёздами: кто из свободных красавиц подходит им по гороскопу, а чьи увлечения совпадают с их собственными. Лишь тогда, вооружившись этими знаниями, они решались пригласить кого-нибудь.
Сам ритуал тоже изменился. Посетители больше не торопились подняться на второй этаж. Теперь они подолгу сидели за стойкой, болтали, присматривались, требовали «колдовать над едой», уверяя, что без магического заклинания угощение теряет свой вкус. А самые преданные поклонники стали появляться в лавке с собственными кошачьими ушами на голове – дань новой, зарождающейся на наших глазах культуре.
Всё вокруг менялось. Но самые разительные перемены происходили с самой Наги.
– Госпожа Лупе, можно вас на минутку? – спросила она однажды, в её голосе, спокойном и уверенном, я вдруг с трудом узнала ту растерянную девочку, что совсем недавно назад пряталась за маской.
– Понимаете, – она говорила теперь открыто, глядя прямо в глаза, – мне надоело это золотое правило «заплатил – получил». Сил тратишь много, а толку? Ни удовольствия, ни денег. Одна усталость.
Я слушала её и не верила своим ушам. Выходит, она права? Мы и правда стали так много зарабатывать на первом этаже, что второй этаж стал… не нужен? Но если убрать второй этаж, то это уже и не публичный дом будет вовсе.
– Поэтому, – Наги извлекла из кармана маленький листок и помахала им перед моим носом, на бумаге, в окружении кошачьих мордочек, сиротливо темнели пустые квадратики, выстроившиеся в ровные ряды. – Я придумала вот это.
Она назвала это «картой гостя».
– Мы записываем имя посетителя, – принялась объяснять она, – и выдаём ему такую карточку. Каждый раз, когда он приходит, мы ставим печать. И когда он платит по счёту – ещё одну. А когда все клеточки будут заполнены, он получает право пригласить девушку наверх. Но только не любую, – она хитро прищурилась, – а ту, чья очередь придёт. Или ту, что стоит дороже.
Конечно, нашлись и те, кто с презрением отвернулся от новой «игрушечной лавки». Но их было меньшинство. Остальные – новые, одержимые, – готовы были платить любые деньги за право посидеть рядом с кошкой и посмотреть, как она колдует над едой. Девушки, наконец, перестали бояться вечера. Теперь гости не насиловали их взглядами, они умоляли. Они тратили состояния на цветы и безделушки, не решаясь даже дотронуться до желанной руки. Количество посещений росло, а прибыль со второго этажа… таяла. Но Наги это только радовало.
– Вы поймите, – она вскрывала очередной конверт и, не глядя, швыряла неугодный снимок в коробку, – человеку нужна мечта. Эти полгода ожидания, эти надежды, что сегодня она посмотрит именно на него. А сам секас… ну что секас? Он длится пару минут. А мечтать можно месяцами.
С накоплением печатей теперь можно было не только подняться наверх, но и щёлкнуть заветное «чикки». А те, кто не хотел ждать или не накопил на заветный приз, скупали конверты с сюрпризом. Сотни одинаковых пакетов с неизвестными лицами внутри. Этот азарт затягивал похлеще любого зелья. А особый шик – вытащить карточку с автографом. Такая выпадала раз на сто конвертов. А лицо Кидзухи, самой загадочной из всех обитательниц заведения, – и вовсе раз на триста. Слухи о её редкости Наги распускала лично, и в лавке начался настоящий бум.
– Общение, сувениры, сплетни и флирт – вот что на самом деле нужно человеку, – вещала Наги, и её тон был тоном учителя, читающего лекцию о природе счастья, – мужчины хотят покупать не тело. Они хотят покупать мечту. А я помогаю им в этом. И ваши мужики, госпожа Лупе, наконец-то начали прозревать.
Она замолчала, её взгляд устремился за моё плечо.
– О, великие кошки! Кидзуха! В ушках! Фантастика! – завизжала Наги, забыв о своей напускной серьёзности.
Я смотрела на неё и удивлялась: зачем ей, продавцу, скупать собственный товар? Но в главном она не ошиблась. Печати, которые раньше копили, чтобы подняться наверх, теперь шли на «чикки» с любимой красавицей. А девушки, которые раньше молча терпели, открыто заявляли: «Сегодня нет». И когда я попыталась вмешаться, Наги меня остановила. «Никто не обязан делать то, что не хочет», – заявила она.
Так началась эра «неприкасаемых». Лайра и Нил, флагманы «кошачьего» движения, с тех пор как надели ушки, ни разу не поднимались наверх. Их лица украшали стены лавки, их автографы продавались за бешеные деньги, а их кошельки были толще, чем когда-либо.
– Концепция, бэкстори, характеры, – Наги развернула передо мной манускрипт, исписанный мелким почерком, – если мы упакуем это красиво, они будут не просто пить чай, они будут погружаться в сказку.
Она перевернула лист.
– Начинаем с понедельника, – коротко бросила Наги. – Это будет революция.
– Тема этого месяца – монстры. Представьте, что вы милые, но очень вредные создания, – Наги говорила это с таким видом, будто открывала новый континент, а я стояла, хлопая глазами. – Не стройте такое лица, госпожа Лупе. Всё, что ни делается, – к лучшему. Я забираю Лайру и Нил для нового концепта. И Пикимаз нам будет очень нужен.
На следующей неделе «Ноктюрн голубой кошечки» превратился в логово чудовищ. И, как ни странно, это сработало. Наше заведение всегда была популярно среди искателей приключений, а у них у каждого есть свой любимый монстр. Оказывается, они мечтали, чтобы их обслуживали огры или гарпии. Кто бы мог подумать? Я, прожившая в этом мире полжизни, и то чувствовала себя белой вороной.
– Пикимаз, ну давай же, скажи «гы-ы-ы-ы»! – увещевала его Нил, поправляя на голове рожки.
– Гы... гы-ы? – жалобно отозвался Пикимаз.
– Шире пасть, шире! И хватит хмуриться. Сделай страшные глазки, а то придётся рычать по-настоящему! Гы-ы-ы!
– Извините, Нил... ГЫ-Ы-Ы? – он зажмурился и так громко заорал, что я вздрогнула.
– Принимается! – крикнул «камераман», и в воздухе вспыхнула магическая вспышка.
Я взяла в руки готовую карточку. На ней был не Пикимаз, а какое-то маленькое, напуганное, но очень свирепое существо. И я снова поймала себя на мысли, что готова смотреть на это вечно.
– Как насчёт того, чтобы добавить фонарей на улице? – спросила я у главы гильдии, который сегодня пожаловал в лавку с важным видом.
За моей спиной, высунувшись из-за угла, за нашим разговором подглядывала Наги.
– И с какой это радости я должен озаботиться освещением? – буркнул он, недовольно скривив губы. – Я пришёл по другому поводу.
Я знала, о чём он хочет спросить. Это было написано у него на лице.
– Вы чем тут вообще занимаетесь? – рявкнул он, не дожидаясь ответа. – Публичный дом должен торговать телом, а не игрушками. Вы что, решили открыть лавку для детей? Эти ваши рисованные картинки, магические безделушки…
«Волшебные палочки», которые придумала Наги, разлетались как горячие пирожки. Каждая девушка в заведении теперь ассоциировалась с определённым цветом, и поклонники скупали светящиеся палочки вместе с их фотографиями, чтобы потом светить ими в темноте, как маяками, указывающими путь к мечте.
– Благодаря вашему беспокойству, – я мило улыбнулась, – мы открыли второе заведение. Теперь торгуем и днём. И рабочих мест прибавилось, и касса не пустует.
Это здание на въезде в квартал красных фонарей, где раньше была захудалая будка, которую гильдия использовала как информационный пункт, мы тоже выкупили. И там теперь тоже торгуют нашими новинками. И это только начало. Моя голова шла кругом от идей, которые я сама придумывала, глядя на то, как Наги творит свои чудеса. Оказывается, это очень приятное чувство – придумать что-то новое, увидеть, как оно нравится другим, и продать это.
Аки, маленькая егоза, носилась по залу, размахивая светящейся палочкой моего цвета. Глава гильдии, наблюдая за этим хаосом, громко и презрительно цокнул языком.
– И всё же, – он снова вернулся к прерванному разговору, – ради какого дьявола я должен вкладывать деньги в освещение улицы? Вы торгуете людьми, а не цветами.
В его словах была своя правда. Считалось, что чем темнее переулок, тем лучше для такого заведения. Но Наги называла это «закостенелым мышлением».
– Эй, если станет светлее, то по улице даже женщины смогут спокойно ходить! – выкрикнула она из-за моей спины, набравшись смелости. – И вообще, вы тут гильдию построили, а зачем? За мусором прибирать или за порядком следить вы не хотите?
Глава гильдии злобно зыркнул в её сторону, и Наги, пискнув, снова спряталась за стойку.
– Ты хочешь, чтобы мои люди занимались уборкой мусора? – прошипел он, сверля меня взглядом.
– Я хочу, чтобы вы делали свою работу, – спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Вы собираете с нас налоги. А значит, обязаны обеспечивать порядок.
На его виске забилась жила.
– Если улица станет безопасной, – добавила я, не дожидаясь вспышки его гнева, – к нам начнут ходить женщины. А где женщины, там и деньги.
В последнее время в «Ноктюрне голубой кошечки» появилась новая порода гостей: мужчины, которые сами были когда-то нашими клиентами, теперь приводили за руки своих жён и дочерей. Огромные портреты, расклеенные на рыночной площади, и наша новая «концепция» сделали своё дело.
– Они приходят, потому что им нравится то, что они видят, – объясняла я главе гильдии, который смотрел на это столпотворение с недоверием и брезгливостью. – Им нравится наше заведение, им нравятся наши девушки. Они копят печати, чтобы сделать с ними снимок. Они мечтают о них. Шлюхи, представьте себе, могут быть объектом для подражания.
Я перевела дух.
– Второе заведение, – продолжила я, – мы перестроим с уклоном на женскую аудиторию. Наймём мужчин. Но для этого нужно, чтобы улица была безопасной и светлой. Мне нужно, чтобы женщины чувствовали себя здесь как дома.
Глава гильдии издал короткий, презрительный смешок.
– Ты это серьёзно? – он откинулся на спинку стула. – Бабы? Клиенты? Ты думаешь, на этом можно сделать деньги?
Я молча смотрела на него, не отводя взгляда. За моей спиной, затаив дыхание, стояла Наги. Глава гильдии помолчал, его усмешка сползла с лица. Он нахмурился, подался вперёд, вглядываясь в мои глаза.
– И что, – спросил он тихо, – это сработает?
Я знала этого человека. Он был жестоким циником. Но он не был глупцом. Он чувствовал деньги так же остро, как охотник – добычу.
Глава гильдии ненавидел проигрывать. Ненавидел своего предшественника и всё, что тот создал. Поэтому он был одержим идеей сделать всё по-своему. Я решила использовать это.
– Если женщины начнут работать, они начнут и тратить, – я говорила медленно, чеканя каждое слово, и в моей улыбке было столько уверенности, что даже он не посмел перебить. – На этом можно заработать целое состояние.
Я сделаю это. Я обязана это сделать. Ради Пикимаза, который надевал дурацкие костюмы и изображал монстров. Ради всех девчонок, которые поверили в эту безумную сказку.
Вскоре по всей улице, как грибы после дождя, начали расти копии «Голубой кошечки». Я подозреваю, что без ведома главы гильдии здесь не обошлось. Но Наги лишь усмехнулась, узнав об этом.
– Пусть копируют, – сказала она, пожав плечами. – Монополия – это скучно. Без конкуренции нет азарта. К тому же у них нет меня. А я умею придумывать то, что станет модным через год. Пусть бегают за мной, срисовывая идеи. Главное – следить, чтобы наших девчонок не перекупили.
Улица расцвела. Исчезли тени, исчезли грабители, притаившиеся в подворотнях. Девушки, ещё недавно прятавшие лица, теперь сами выходили к прохожим с улыбками. Смех, звон монет, запах жареного мяса из новых харчевен – всё это слилось в единую симфонию жизни. Даже воздух, казалось, стал прозрачнее. Город больше не спал. Он жил. И в этой жизни, в этом свете, в этом бесконечном движении было что-то такое, от чего у меня щемило сердце.
– А знаете, госпожа Лупе, – Наги сидела на старой лавке у входа, болтая ногами, и вдыхала вечерний воздух полной грудью, – этот запах… он мне напоминает дом. Икэбукуро. Сибуя. Так же воняло в переулках… канализация, жареное мясо, дешёвые духи. Странно, но я скучала по этой вони.
Она давно уже съехала от Чибы и теперь снимала комнату неподалёку от заведения. Сама. Одна. И это было символично. Как и эта улица, которая перестала быть клоакой, Наги перестала быть той плаксивой девчонкой, что пряталась за маской.
– Кстати, госпожа Лупе, а кто ваш фаворит? – спросила она, хлопая ресницами, её сумка, раздувшаяся от содержимого, была битком набита портретами и магическими палочками – не только нашими, но и конкурентов. – Лично я тащусь от Нил. Она такая холодная, такая дерзкая. Танцует как богиня, а когда злится – просто убойно сексуальна!
Она размахивала сразу четырьмя жезлами цвета Нил, болтая о том, как сама, без чужой помощи, выбила редкий экземпляр снимка с автографом.
– Мы тут по пятницам собираемся на обмен, – Наги довольно ухмыльнулась, подмигнув. – Меняемся дублями, обсуждаем новинки.
Она придумала эту игру. Она же в неё и играла. И ей это безумно нравилось. Ну какая же она нелепая? Но, глядя, как она оживлённо треплется с какими-то мужиками о чужих портретах, я понимала: она нашла себя. И это было прекрасно.
Наги с её дурацкими палочками и портретами была для меня загадкой. Я не понимала, как можно получать удовольствие от того, что создаёшь сам, а потом скупаешь это же за бешеные деньги, стоя в очереди с такими же безумцами. Но, видимо, в этом и заключалась её магия.
– Если бы я выбирала, – я задумалась, глядя на её сияющее лицо, – я бы хотела портрет Хару. Я бы скупила все эти конверты, все эти «гачи», просто чтобы найти её лицо. Чтобы иметь хоть что-то, что принадлежало только мне и моей памяти.
– Ах, госпожа Лупе, вы у нас человек старой закалки, – Наги покачала головой, но в её взгляде, в этом мягком, почти материнском сожалении, не было и тени осуждения. – А я ведь так хочу, чтобы она увидела. Увидела, что мы здесь построили. Увидела, что её идеи живут.
Она подняла над головой сумку, где, как звёзды на ночном небе, переливались карточки с изображениями девчонок, и мне показалось, что она произносит тост за кого-то, кто сейчас очень далеко.
Я оставила её наедине с этим странным ритуалом и ушла в лавку. Вечер кипел. Сегодня в «Голубой кошечке» был день «святош»: девочки, надев строгие платья и головные уборы, с самым невозмутимым видом разливали выпивку. Только бы Киёри не увидела этого кощунства. Чиба, как всегда, сидел на своём любимом месте, наслаждаясь представлением.
Выждав момент, когда затихший было зал снова наполнился гулом голосов, я достала из кармана «сумафо» – дохлую, никому не нужную безделушку, которую Наги в итоге подарила мне. Я поднесла её к уху, как когда-то делала Хару, и, зажмурившись, прошептала:
– Алло? Хару... Это ты? Ты слышишь меня?
Наги сказала мне тогда, что этот странный предмет, этот «сумафо», давно мёртв и никого не слышит, что его колдовство кончилось и связаться с другим миром через него невозможно. Но я всё равно иногда подношу его к уху, потому что, может быть, это не совсем правда, а может быть, чудеса случаются даже с такими, как мы. И я рассказываю Хару всё, что случилось за день, как будто она сидит напротив меня за стойкой и пьёт свой любимый чай.
– Сегодня опять полный зал, – шепчу я в холодное стекло, – но знаешь, Беге совсем перестал приходить. Интересно, почему? Наверное, испугался всех этих наших «мяу». Он ведь мастер убегать от всего неловкого и смешного, твой человек дождя.
Прошёл целый год с того вечера, когда мы смотрели на тебя в этом маленьком окошке, на твои прыжки и улыбку, которая, казалось, может растопить любую стену. За это время наш «Ноктюрн» изменился до неузнаваемости, улица за окном стала светлой и чистой, а Аки, моя маленькая Аки, моя вечная непоседа, вытянулась, как тростинка, и уже не лезет на ручки, а важно заявляет, что она взрослая. Мы решили, что осенью она пойдёт в школу. Мне страшно, потому что я не знаю, что ждёт её там, но Наги говорит, что бояться перемен – это глупо, и что иногда, чтобы вырасти, нужно отпустить. И глядя на то, какой стала сама Наги – смелой, уверенной, немного чокнутой, но счастливой, – я понимаю, что она права.
– Ты слышишь меня, Хару? – я сжимаю холодный корпус «сумафо» обеими руками, будто пытаюсь согреть его своим теплом.
Вокруг меня, в этом бедламе, который мы теперь гордо называем «работой», монашка в наглухо застёгнутом платье собирает щедрый урожай монет от умилённой публики, а с улицы, из ярко освещённого переулка, врываются молодые парни с размахивающими магическими палочками. И у каждого из них есть своя любимица, свой портрет в кармане, свой маленький повод для радости.
– Так что возвращайся скорее, – говорю я, и в горле у меня встаёт ком, – потому что каждый день я нахожу всё новые и новые слова, которые хочу сказать только тебе. Хару…
– Эй, этот мир – просто отпад! – голос Наги, перекрывающий гул голосов, врывается в мои мысли, и я вздрагиваю, возвращаясь в реальность.