Вот уже несколько дней я ловлю себя на одном и том же, что крутится где-то в глубине, не решаясь вырваться наружу: «Хару, ты и правда стараешься? Ты правда идёшь к нам?»
На следующий день после встречи в лавке Сумо мы с Киёри переглянулись и решили, что, наверное, поторопились, ждать чуда с утра пораньше – это слишком даже для нас. Но Хару не вернулась ни на следующий день, ни через день. И тишина, которая повисла между нами, стала тяжелее любого крика.
– Мама, – Аки подошла ко мне, когда я разливала чай по чашкам, в детском голосе, капризном, но таком уставшем, было что-то от человека, который слишком долго смотрел на закрытую дверь, – мне надоело ждать. Можно я пойду гулять? Забудем про неё пока, да?
Я посмотрела на неё и поняла: она на пределе. Та самая девочка, которая ещё вчера сжимала в кулачке бантик, чтобы быть красивой, когда мама вернётся, сегодня отшвырнула этот бантик в угол, потому что он мешал. Потому что ждать больше не было сил. Потому что надежда, которую не кормят, умирает быстрее, чем цветок без воды.
– Ай, постой! Подожди, Аки! Не выходи одна, там страшно, давай вместе!
Наги, которая днём взяла на себя заботу об Аки, кричала ей вслед, но девочка уже выскочила за порог, оставив её стоять в растерянности посреди зала. За прошедшие дни Наги, кажется, немного привыкла – перестала вздрагивать от каждого шороха, начала улыбаться без той натянутой, испуганной гримасы, которая поначалу не сходила с её лица. Но за Аки она всё равно не поспевала. Та бегала быстрее ветра, её любопытство не знало границ, а озорство крепло с каждым днём, как весенний ручей, который вот-вот превратится в бурную реку.
– Наверное, пора подумать о школе, – тихо проговорила Киёри, глядя вслед удаляющейся фигурке Аки.
Она сидела за столом, обхватив ладонями чашку с чаем, в её спокойном, ровном голосе я услышала то, что сама не решалась произносить вслух всё это время: время бежит, дети растут, и мы не можем остановить их, даже если очень хотим.
Дорога девочки в школу – тернистая тропа, а не ровная улица. Учителя требуют больше серебра за её парту, чем за мальчишечью, а подруг, с которыми можно делить хлеб и тайны, за всё время учёбы наберётся едва ли на пару пальцев. Зато потом, если Бог даст, можно найти хорошего мужа, и тогда все труды окупятся сторицей. И если мерить этой мерой, то, может, и стоит. Может, для Аки это и есть тот самый путь.
– Теперь всё меняется, – Киёри говорила, глядя куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь город, сквозь саму ткань этого мира, – теперь девочки сами выбирают, кем им быть. Они учатся, работают, становятся на ноги без чужой помощи. Аки и её ровесницы будут первыми в новой эпохе – теми, кто распахнёт окна в доме, где раньше были только глухие стены.
Я смотрела на неё и думала о Хару. Может быть, эти слова, эти надежды, эти мечты – всё это было из-за неё? Может быть, Киёри видела в Хару ту, кто пойдёт вперёд, кто откроет дверь, за которой другие девочки увидят свет? А теперь эта мечта, как переспелое яблоко, упало на Аки, и не знаешь – то ли поднять, то ли оставить гнить. А может, я просто стара и слепа, и то, что Аки не кажется мне той самой, – это не правда, а только моя усталость, которая шепчет мне на ухо то, чего нет на самом деле.
Но в этой девочке, в Аки, было одно «а вдруг», которое не давало мне покоя уже два долгих года. Оно сидело во мне, как заноза, как тот самый камешек в сапоге, который не видно, но который натирает ногу до крови, если идти слишком долго. Я боялась, что она не сможет выйти одна. Что дверь, за которой начинается большой мир, окажется для неё слишком тяжёлой.
– Всё упирается в то, пойдёт Аки в школу или нет, – сказала я, в моём голосе, наверное, прозвучало то самое беспокойство, которое я так старательно прятала за дежурными фразами.
Я говорила одно и то же снова и снова, как молитву, которую повторяли столько раз, что она уже почти потеряла смысл. «Осторожнее», «не бегай», «не уходи далеко», «держи меня за руку». Я думала, что если буду повторять это достаточно часто, то смогу защитить её, построить вокруг неё стену из слов, которая удержит всё зло этого мира. Киёри, наверное, казалось, что я против школы, что я хочу запереть Аки в четырёх стенах и никогда не выпускать.
– Я не собираюсь решать за Аки, – голос Киёри прозвучал мягко, но в мягкости, в спокойном, ровном тоне, была та самая сталь, которая всегда появлялась у неё, когда речь заходила о будущем. – Хару скоро вернётся, и мы всё обсудим. Но школа – это не лавка, туда не войдёшь, когда захочется. Ворота открываются один раз, и важно не упустить этот момент.
Киёри не сидела сложа руки. Благодаря её стараниям девочкам стало проще учиться – школы раскрывали перед ними двери, которые раньше были заперты на засов, и даже плату за учение снизили, добавив помощи из городской казны. Если говорить о новых людях, о тех, кто поведёт за собой это общество, то, наверное, сама Киёри уже давно должна была стоять в первых рядах. Я слышала, как о ней говорят за столиками: и чиновники, и те, кто носит старые, знатные имена, называли её «эта женщина с железной хваткой». В словах, в шипении за спиной, было что-то от страха, что-то от уважения, а что-то от того и другого вместе.
Киёри только отмахивалась: «Я ещё ничего не добилась, мы только начинаем наш путь». Но я-то знала – она уже давно не просто человек. Она была той, кто пробивает стены. Она говорила о таких вещах, которые я не могла разглядеть, смотрела на такую даль, которая для меня была недостижима. А я – я всё та же, что и много лет назад. Те же руки, та же юбка, тот же стул, на котором я сижу каждый вечер. И с каждым днём я чувствовала, как между нами вырастает что-то невидимое, но твёрдое, как стена, которую не сломать.
– Я думаю, Аки должна с детства привыкать к этому миру, узнавать, как он устроен, – голос Киёри звучал ровно, будто она перечисляла покупки, которые нужно сделать завтра утром, – да и тебе, Лупе, станет легче.
– Мне совсем не трудно, – ответила я, чувствуя, как слова сами складываются в ту самую, привычную, успокаивающую форму, которую я использовала уже сотню раз. – Да и Наги, кажется, начала привыкать к Аки. Они уже почти подружились.
– Ты говоришь о ней как о родной дочери, – тихо сказала Киёри.
Разговор умер. Не закончился – именно умер, как умирает свеча, когда фитиль слишком короток, а масла в лампаде больше нет. Мы сидели в тишине, которая была тяжелее, чем любой крик. Она напоминала о том, что мы обе знали, но не решались произнести вслух. Всё потому, что я научилась обходить стороной те слова, которые так и просились наружу. Мы сидели за столом, и Киёри, не глядя на меня, вдруг сказала:
– На днях я говорила с главой гильдии.
Я кивнула. Я уже знала, он пришёл в тот вечер злой, как оса, запертая в банке, пил молча, а когда уходил, даже не попрощался.
– В городе, наконец, начинают слышать нас, – Киёри говорила ровно, без тени торжества, будто пересказывала утренние новости. – Я хочу, чтобы женщины перестали таскать на себе ту работу, от которой ломаются спины. Чтобы их голос значил не меньше, чем мужской. Чтобы девочки, которые только растут, не унаследовали нашу немоту. Вот и всё.
Она мечтала о том, чтобы таких мест, как моё заведение, не осталось вовсе. Чтобы девчонкам не приходилось продавать себя за угол и миску похлёбки. И она не просто говорила – она уже начала ломать эту скалу, камень за камнем.
Между тем у меня с главой гильдии зрели свои планы. Мы не собирались закрывать заведение – наоборот, думали о втором. О «Голубой кошечке» номер два. Чтобы было где растить новых девчонок.
– Я не хочу сказать, что ты неправа, – Киёри говорила тихо, но в тишине было больше правды, чем в самых громких словах. – Твоё заведение дало приют многим женщинам. Я это знаю. Но счастье – это не когда ты каждый день выжимаешь из себя все соки, а потом падаешь без сил. Это не жизнь. Это просто бег по кругу. Ты даёшь им крышу над головой, но ты не даёшь им выбора.
Киёри была права. Я знала это. Я была старая, глупая, застрявшая в своём времени, как корабль, который сел на мель и не может сдвинуться с места. Я всё это понимала. Но от понимания у меня не становилось легче на душе, будто кто-то подвешивал мне на шею по камню за каждое её слово.
А может, я просто не могла принять её правду, потому что у меня самой никогда не было выбора. Никто не садился рядом, когда я была молодой, и не говорил: «Послушай, есть и другой путь». Я шла той дорогой, которая сама открылась передо мной, – тёмной, скользкой, но хоть какой-то. И когда Киёри говорила о «выборе», я чувствовала только холодную пустоту там, где у других, наверное, жила надежда.
Слышать правильные слова и злиться – вот оно, моё проклятье.
– Для меня Аки – тяжёлая ноша, – голос Киёри дрогнул. – И для тебя, Лупе, наверное, тоже. Я хочу, чтобы, когда она пойдёт одна, под ногами у неё была ровная дорога. Хоть немного, хоть самую малость. Потому что она растёт. И с каждым годом этот груз становится тяжелее.
Аки была между нами. Как та самая трещина, которая разошлась у нас под ногами, но которую мы обе делали вид, что не замечаем. И Киёри говорила правду – да, это было тяжело. Но я чувствовала, что она говорит не только об этом. Что-то ещё пряталось в её словах, какой-то второй слой, какой-то подтекст, от которого у меня сводило скулы.
Я не хотела об этом думать. Я запрещала себе саму мысль, как запрещают себе смотреть в бездну, потому что знают – она посмотрит в ответ. Но мысль всё равно приходила, холодная, скользкая, неудобная.
– Хару ведь тоже вернётся в это заведение? – последний вопрос прозвучал как последний гвоздь, который забивают в крышку гроба.
Я улыбнулась. Только губы, только уголки рта – без тепла, без света, просто вежливый изгиб, за которым можно спрятаться, как за дверью, которую захлопывают перед носом. Этот разговор нельзя было продолжать. Только не сегодня, и не со мной.
– У меня работают другие девочки. Они делают своё дело. Честно. Никого не обманывают. И если я выгоню их только потому, что кому-то кажется, что это неправильно, куда они пойдут? В такое место, от которого у тебя волосы встанут дыбом. В такое, где их сожрут заживо.
Киёри дёрнулась – едва заметно, как струна, по которой ударили, – и я увидела, как слова замерли у неё на губах, не успев родиться. Она хотела возразить, но не стала. А я сидела и смотрела на неё спокойно, ровно, без вызова, но и без уступок. Моё лицо говорило: «Я сказала то, что сказала. И ты это знаешь».
Киёри опустила глаза – на миг, на одно короткое, почти незаметное падение ресниц, – а потом снова подняла их. На её лице не дрогнул ни один мускул, только в глубине зрачков, где-то очень далеко, мелькнула тень, которую можно было принять за игру света.
– Ты права, – голос Киёри звучал ровно, без единой трещины, – нам нужно сначала поговорить с Хару.
На лице Киёри заиграла та самая улыбка – мягкая, тёплая, почти ласковая, которой она, как поговаривали, обезоруживала самых важных господ в городе, одного за другим, пока те даже не понимали, что уже сдались. Глядя на неё, я думала: как же она выросла. И какой маленькой и беспомощной я чувствовала себя рядом с ней. Наверное, однажды я проиграю. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь – обязательно.
– Э-э-э…
Наги, которая незаметно вернулась в заведение, ведя за руку Аки, застыла на пороге, как статуя, не зная, то ли войти, то ли выбежать обратно на улицу.
– Аки, – я повернулась к девочке, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твёрдо, – нельзя выходить на улицу одной. Слушайся Наги. Она старше, она знает лучше.
– Мне пора, – Киёри поднялась, поправила юбку и, бросив короткий взгляд на Аки, добавила. – До встречи, Аки.
– Киёри, пока-пока! – Аки помахала рукой, в её жесте и в лёгкой, беззаботной улыбке было столько детской чистоты, что мне на миг показалось, будто все наши разногласия – просто пыль, которую сдувает ветром.
Киёри убрала за собой посуду – тихо, аккуратно, как будто ничего не случилось, – и вышла за дверь. Аки убежала играть в угол комнаты, где были разбросаны её игрушки, а Наги осталась стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу. Она явно хотела что-то сказать, но слова, как видно, застревали у неё в горле.
– Что случилось? – спросила я, глядя на неё.
– А, нет, ну… – Наги прикрыла лицо чёрной тканью маски. – Просто, я смотрю, у вас тут… короче, всего понамешано.
Она говорила медленно, подбирая слова, как будто каждое из них могло укусить, и я поняла: она из тех, кто прячет лицо, когда говорит о том, что болит.
– Хару, она, короче… – Наги замялась, опустила глаза, – она не вдавалась в подробности про свою работу. Просто сказала, что у неё там были друзья. И что она не пропадёт.
Я слушала и думала о том, что сама когда-то цеплялась за Хару, как за спасательный круг. Мне казалось, что если она есть, то и я не пропаду. Что её свет согреет и меня. Но потом я выросла. И оказалось, что можно быть одной, и ничего страшного в этом нет. Просто стало как-то тихо и пусто на душе.
– Послушайте, я сама та ещё оторва. Из дома сбежала, школу послала, жила на улице, где придётся. Поэтому меня бесит, когда какая-то левая система лезет в мою жизнь. Но! Я и по лицу получала, и кидали меня, и от людей, которые якобы "добренькие", я таких вещей натерпелась… Короче, вы поймёте: если тебя менты или там власть вообще не прикрывают, жить стрёмно. Всё просто: равные права, никакого "я сильнее – я прав". В семье, а не в рабстве. Если ты дерьмо, тебе должны помочь, а не закопать. Это ж база!
Наги всё говорила, тут и там вставляя в речь позабытые мною слова из лексикона Хару.
– У нас там это не просто поддержка добрых людей, а правила, написанные на бумаге. И только поэтому даже такие дебилки, как я, могли выживать.
Мир, который держится только на стенах моего заведения, – это карточный домик. Дунешь – и рассыплется. Девочкам нужен щит покрепче, чем мои доски да засовы. Я и сама это знаю. Не умом – каждой косточкой, каждой ночью, когда не могу уснуть от того, что жду беды.
– А, короче, – Наги замялась, заёрзала, отодвинулась куда-то в сторону, будто хотела спрятаться за собственной тенью, – я, если чё, всегда была на стороне тех, кто правила нарушает. Так что мне как бы не с руки умничать…
Она мямлила, вертелась, отводила глаза, в её неловкости, в неуклюжей попытке сказать то, что она считала важным, было что-то почти детское.
– Но, может, есть какой-то вариант, – наконец, выдохнула она, – чтобы и Киёри была в шоколаде, и вы не в пролёте? Чтобы все остались в выигрыше? Ну, типа, золотая середина? Где-то же она валяется, такая идея, – может, мы просто не там ищем?
Я понимаю, о чём говорят Киёри и Наги. Понимаю их слова про «общество, которое должно защищать». Знаю, что они хотят чего-то большого, будущего, которое наступит не завтра, но когда-нибудь обязательно.
Но когда они говорят, перед моими глазами проходят лица. Тех, кто раньше работал в заведении. Тех, кто сейчас спит на старых матрасах в маленьких комнатках наверху. Тех, кто приходит ко мне, когда больше некуда идти. И в груди у меня холодеет. Ведь есть такие, кто не впишется в ваше светлое завтра. Кто сломается, если попытаться втиснуть их в эти правила. Почему то, вы обе не думаете об этом, как не думаете обо мне.
– Ну хорошо, – я тёрла чашку, смотрела в стену, не на неё, и слова мои падали в тишину, как камни в колодец, – если ты говоришь, что что-то придумаешь, то мне, наверное, станет легче.
Я оборвала её. Её сбивчивый, полный заминок и неловких пауз монолог просто… кончился. Я не дала ему дойти до конца.
– Ой… – Наги издала тихий, короткий вздох, в этом одном-единственном звуке было столько разочарования, что у меня кольнуло в груди.
И в тот же миг я поняла, что сделала что-то не то. Она же ребёнок. Она пыталась помочь, пыталась найти слова, быть полезной – а я просто отмахнулась, как от назойливой мухи. И теперь в её глазах, в этом растерянном, обиженном взгляде, была та самая боль, которую я не имела права причинять.
У меня защемило сердце. Но рядом не было того, кто сказал бы: «Всё в порядке, она не злится». Кто обнял бы меня: «Ты не специально». Хару не было. И мне оставалось только одно – привыкать. Привыкать к тому, что боль остаётся внутри, что её не с кем разделить, что с каждым разом она становится всё тупее, всё безразличнее. И я чувствовала, как во мне умирает та женщина, которая когда-то умела плакать над чужими ранами.
– Выходит, я и в чужом мире – бесполезная тряпка, – Наги скривилась – некрасиво, неестественно, как будто её лицо свела судорога. – Ни на Чибу не тяну, ни на Хару. Так себе подарочек.
Я смотрела на неё и думала: как же неловко, как же неумело она улыбается. Словно человек, который никогда не учился этому, а просто однажды увидел, как это делают другие, и пытается повторить.
– Надо было, наверное, читы какие-нибудь просить, – она говорила, а сама уже пятилась к Аки, которая посреди зала устроила настоящий кавардак из игрушек. – Но нет, теперь вот с Аки вожусь, и ладно.
Она побрела к девочке, в её походке, в этих шаркающих, невесёлых шагах было столько одиночества, что у меня снова кольнуло в сердце.
Я поставила последнюю чашку на полку, упёрлась руками в стойку и опустила голову. Тишина давила на уши. А внутри, где-то в самом тёмном углу, заговорил голос, которого я боялась больше всего:
«Ну что, мамочка? Довольна? Ты обидела ребёнка. Мать не поступает так с детьми».
Нужно было немного передохнуть. Всего на миг.
Я закрыла глаза и позвала Хару – ту, что жила где-то глубоко внутри, в самом тёплом, самом светлом уголке памяти. Пусть она поругает меня – совсем чуть-чуть, для порядка, – а потом сразу простит, как прощала всегда, и заставит улыбнуться, даже когда на душе кошки скребут. Пожалуйста. Только ты можешь это сделать.
Вдох. Выдох.
Всё, я в порядке. Сейчас пойду и извинюсь перед Наги. Нельзя тянуть – чем дольше ждёшь, тем шире становится пропасть. А она и так уже слишком сложная, слишком ранимая, слишком легко ломающаяся. Если отложить, станет только хуже.
– Наги-и! – звонкий голос Аки разорвал тишину. – Отдай, это моё секретное оружие!
Наги стояла посреди игрушечного хаоса, не двигаясь, и смотрела на свои руки. В них был зажат ободок с кошачьими ушами – чёрными, пушистыми, с розовыми серединками.
Когда-то давно Хару, смеясь, сшила эти ушки из обрезков чёрной ткани. Она нацепила их на голову и важно расхаживала по заведению, изображая то ли кошку, то ли саму себя, но чуть-чуть другую, чуть-чуть более свободную. Я спрятала их, после того, как меня стал подначивать глава гильдии, ещё в бытность свою глупым баловнем судьбы. С тех пор они и лежали – забытые, никому не нужные, пока Аки не вытащила их на свет и не сделала своей любимой игрушкой. Теперь ушки летали по комнате и возвращались в детские руки после каждого броска.
Наги смотрела на них, не двигаясь, не дыша, будто пыталась разглядеть что-то, что было скрыто от чужих глаз.
– Что с тобой? – спросила я.
Вместо ответа Наги молча нахлобучила уши на голову. Ловко, уверенно, будто делала это всю жизнь. Я смотрела и понимала: конечно, она знает. Девочка из другого мира, где такие штуки – не игрушки, а часть жизни. Чёрные, пушистые уши легли на её волосы, и странное дело – они подходили ей. Сидели так естественно, будто всегда были её частью.
– Слушайте, – голос Наги дрогнул, – а это, случайно, не Хару сделала?
– Да, она один раз надела их в заведении. Думала, будет весело.
– Плохо приняли? – спросила Наги.
– Пришёл один гость – тот, кого лучше бы не встречать на узкой дорожке, – и начал: «Ой, какая кошечка, а ну погавкай…». В общем, с тех пор у Хару желание к подобным развлечениям пропало.
– Получается, в вашем мире такое никто не видел? Ну, косплея, эти… уши, костюмы всякие?
– Кос… чего? – выдохнула я, когда снова появилось незнакомое слово из другого мира.
Наверное, опять что-то из их политики, из этих умных разговоров, которые я никогда не понимала до конца.
– Короче, у вас на первом этаже типа ресторан: кормят и поят, а когда заплатил денежки, можешь подняться по лестнице и потрахаться. Вот и вся система борделя, да?
– А? Ну, да. Но что ты хочешь этим сказать?
Наги отвернулась и забормотала что-то себе под нос – тихо, неразборчиво, так что ни я, ни Аки не могли разобрать ни слова. Маска, закрывавшая половину лица, превращала её бормотание в глухой, невнятный шум, похожий на жужжание пчелы, запертой в банке.
А потом она резко обернулась.
Одним движением стянула маску вниз, и я увидела её лицо – всё, целиком, без чёрной ткани, без защиты. Глаза её сияли – не тем робким, неуверенным светом, который я видела раньше, а каким-то новым, острым, почти хищным блеском. И на губах застыла улыбка – не та, неловкая, не умеющая, а другая, уверенная, чуть насмешливая, от которой по спине пробежал холодок.
– Лупе-сан, – голос её звучал ровно, – кажется, я нашла свой читерский дар.
Я смотрела на неё и не узнавала. Передо мной стояла не та девочка, которую я увидела в первый день – мокрая, дрожащая, потерянная. Она была совсем другой. Может быть, это и была настоящая Наги – та, которую она прятала всё это время, как прятала лицо за чёрной тканью маски.