Контент удален!

Даже не приходя полностью в сознание, она смутно понимала.

Всё время, пока она лежала в мягкой кровати, она ни на мгновение не оставалась одна.

— Ммм…

Каждый раз, когда она не могла издать звук и лишь мычала, кто-то вливал воду ей в пересохшие губы. Рука, поддерживавшая её затылок, была осторожной, словно имела дело со стеклянным украшением, готовым вот-вот разбиться.

Большая рука, привыкшая ухаживать за кем-то, удовлетворяла её желания без слов. Даже в жару это казалось довольно удобным. Для рабыни с рыжими волосами и красными глазами это была довольно дерзкая мысль.

Кажется, когда-то она уже так болела.

«Когда это было?»

Кажется, это было, когда она только стала старшеклассницей. Сейчас, оглядываясь назад, это был день, когда она одна, словно безумная, разозлилась из-за сущего пустяка. Даже когда с неба крупными хлопьями валил снег размером с кулак, стоять перед чужим домом с горящими глазами — это нельзя было мило оправдать даже подростковым возрастом.

И ждала она не смирно. Она угрожала ему, мол, в разваливающемся доме осталась одна твоя маленькая сестра, тебе не страшно? Швырялась бессмысленными оскорблениями: «Как ты посмел меня предать», топала ногами и пинала ворота.

Почему она так делала — непонятно.

Всего один день. Он просто один-единственный день провел с девчонкой из соседнего класса, о которой ходили слухи, что она влюблена в него.

И даже это было после того, как закончились все школьные занятия. Он, как всегда, прилежно прислуживал Ёрим, проводил её, а потом пошёл в кинотеатр.

И там он всего лишь посмотрел фильм. Его спутницей была ученица из соседнего класса, полная добрых чувств к нему. Девушка, о которой ходили слухи, что она милая, и которая считалась довольно симпатичной, похоже, хорошо смотрелась рядом с Квон Гихоном — высоким, с крупными чертами лица.

Вот и всё.

И Ёрим, и Квон Гихон — никто друг другу. Квон Гихон — тот, кому достаточно быть её пушовером. Так почему же её так взбесило, что он без её ведома договорился о встрече?

К тому же это было до смешного по-детски. «Телефон, по которому ты сейчас со мной разговариваешь, обувь, которую носишь, шарф, пуховик, рюкзак, вплоть до носков — всё это я выбирала и покупала! И ты без разрешения пошёл с кем-то в кино?!» — кажется, она сказала что-то такое. Хотя всего два дня назад сама заявила, что такие фильмы смотреть не надо, потому что всё и так понятно, и они ей не нравятся.

Это была ночь, когда он прибежал так, что обе щеки стали ярко-красными, хотя холод он не чувствовал.

Она кричала на его красивое лицо, которое с сожалением говорило, что ей нечем согреться: «Противный, убирайся!» Оттолкнула Квон Гихона, который пытался накрыть её замёрзшие руки своими, и ударила кулаком по его широкому плечу. А когда он забеспокоился: «Ты так руки поранишься», она, не желая слышать этот голос, заткнула уши и от обиды только безостановочно лила слёзы.

«И почему у тебя был такой испорченный характер?»

Это была такая подлость, что оправдаться было нечем, даже если бы он сказал, что больше не хочет с ней связываться. Даже если это Квон Гихон, она подумала, что он мог бы разозлиться и сказать: «Хватит уже устраивать этот цирк, хотя бы в этот раз».

Но он лишь вытирал слёзы Ёрим. Не сказав ни слова в ответ, он обмотал её бледную, холодную шею своим шарфом. Обхватил длинными руками её дрожащие плечи и повёл в свой дом — хороший дом, который он заранее протопил.

Он коротко поздоровался с младшей сестрой и молча принёс горячую воду, умыл лицо Ёрим, залитое слезами. И снял с неё кроссовки и сумку, точно такие же по дизайну, как у него самого.

Под этими нежными руками Ёрим провалилась в сон, словно рухнула, а когда проснулась снова, голова раскалывалась так же, как сейчас.

Это было естественно — простоять несколько часов без всякой защиты под снегом. Из-за простуды с высокой температурой её знобило, руки и ноги замёрзли. Ёрим, дрожа посиневшими губами, без умолку звала его имя.

— Квон, Квон Гихон… хны…

Это было оттого, что разгорячённая жаром голова не могла мыслить разумно. Просто как ребёнок, который капризничает.

И всё же каждый раз он отзывался. Ни разу не пропустил.

Зачем он так делал, глупец.

Он ведь мог заразиться, а этот спортсмен даже основ управления своим состоянием не знает. Назови его идиотом — ему и сказать нечего.

Кажется, на самом деле она ему так и сказала. «Убирайся, отстань, ты что, не знаешь, как передаётся простуда?»

И всё же этот бесчувственный пушовер только нежно улыбался. Он едва заметно приподнимал уголок губ — настолько неуловимо, что никто, кроме Ёрим, не заметил бы, — показывая, что ему приятно. А когда касался её лба, вздыхал и бормотал: «Прости».

Слишком уж ловко он это делал. За что ему извиняться в такой ситуации?

Наверное, та ужасная простуда, начавшаяся с душевного стресса, отступила ещё до наступления ночи. К закату голос вернулся, и состояние улучшилось настолько, что можно было доехать до дома на такси.

— Сестра…, а можно ей ещё немного побыть?

Помню, как младшая сестра Квон Гихона, унаследовавшая от брата пушоверскую натуру, вцепилась в Ёрим.

На пять лет младше, а строила глазки и канючила. Непрошеная гостья, ворвавшаяся в дом, чем-то ей, видимо, понравилась — она улыбалась во все зубы. Похоже, уже поняла, что Ёрим немного снисходительна к маленьким, юным и круглоглазым.

Приставучая — ужасно надоедала. Но даже когда Ёрим явно показывала раздражение, та липла к ней: «Сестра, сестричка!» Ёрим, не зная, чем её отвлечь, открыла рюкзак и дала ей новые канцелярские принадлежности, брелок, заколку — и та обняла её руку так, будто никогда не отпустит.

К тому моменту Ёрим так устала, что, забыв, что той ещё учиться в начальной школе, заказала пиццу, курицу, ттокпокки и на десерт пинсу, пригрозив: «Не разговаривай со мной, пока всё это не съешь».

— Уа-а!

Совесть кольнула — она накричала на двенадцатилетнего ребёнка. Но отвлечь едой было самым эффективным, так что выбора не было.

Ёрим украдкой взглянула на выражение лица Квон Гихона. Он пожал плечами и снова сказал сестре:

— Скажи сестре спасибо.

— Когда это мы виделись, что уже «сестра»?

— Сестричка, спасибо!

Ладно.

Не выдержав переизбытка энергии пятиклассницы, Ёрим просто неопределённо кивнула.

А ведь та малышка теперь, должно быть, уже взрослая. Кроха, которая, улыбаясь во все зубы, говорила: «Меня зовут Квон Гихюн», — теперь уже двадцатитрёхлетняя. Она неплохо ладила со старшим братом. Интересно, чем она сейчас занимается.

«Хорошо бы у неё всё было хорошо».

От невольно нахлынувшей мысли Ёрим горько усмехнулась.

«Не может быть!»

В мире без старшего брата, оставшись одна, она, должно быть, напугана и одинока. Как когда-то Ёрим, которая в восемнадцать зимой одна уехала из Кореи.

И той, кто оставил ребёнка одной, была не кто иная, как она сама.

Если бы Квон Гихон не бросился под грузовик, чтобы спасти её…

Внутри внезапно стало так тяжело. В любом случае, глупец. Он что, зря прожил свои годы? Это было поистине безрассудно. Его можно ругать сколько угодно. Пушовер.

От досады Адель сама не заметила, как сжала кулаки. И тут рядом кто-то окликнул её:

— Ты пришла в себя? А-а…, наконец-то.

Рука, чья температура была чуть выше её собственной, принялась растирать ей руки и ноги. Он шумно вызвал лекаря и заставил его осмотреть Адель.

Алехандро, всё это время находившийся рядом, только после слов лекаря о том, что сознание Адель полностью вернулось, с облегчением выдохнул.

— Если ты вот так…, то тогда…, и я на этот раз… собирался…

Он, кажется, бормотал что-то вроде «слава богу». Но от шума, лившегося со всех сторон, голова раскалывалась. Адель собрала все силы и протянула руку к нему, который сидел на краю кровати.

Когда её пальцы коснулись его, он вздрогнул и поднял голову. Каким бы ни был его статус — Адель было не до этого. Она стиснула остатки сил и крепко схватила его за запястье.

Он смотрел на неё влажными глазами, словно торопя сказать что-то. Адель с трудом пошевелила губами:

— Тихо, ты, …замолчи.

— …

Похоже, он не ожидал такого. Он усмехнулся. А затем, качая головой, как дурак, повторял слова благодарности.

Казалось, все силы в теле полностью иссякли. Адель закрыла глаза и снова провалилась в сон, надеясь, что в следующий раз, когда она откроет глаза, рядом окажется что-нибудь из её любимой острой еды.

Этот сон был недолгим. Адель проснулась в то же время, что и все остальные, и ей пришлось есть совершенно пресный суп. Пока она пила не то отвар, не то напиток, который по слухам быстро восстанавливал силы, — полученный от Изабель, — та передала ей: «Прости, но острое тебе пока нельзя».

То ли жидкость действительно действовала, но силы Адель быстро восстановились. И только тогда она с опозданием осознала.

Алехандро де Калан — вот уже третий день, как он не показывался.