— Простите.

Рафаэль извинялся много раз.

— …Простите. Я просто… не мог остановиться.

— …

— Простите.

Извинения, в которых не было ни капли раскаяния, самобичевание человека, не способного совладать с собой, и в то же время жадность, не желающая останавливаться, — всё это, прикрытое маской извинений, безостановочно лилось ей в уши.

Всё было горячим. Тяжёлым. Влажным и скользким. Её тело с головы до ног было прижато. Мягкое давление наваливалось снова и снова.

Рваное дыхание, бьющееся в уши. Его прикосновения, его бёдра, его губы — она не могла за ним угнаться. Не могла прийти в себя.

Простите.

Простите.

Простите.

Потому что вы мне так нравитесь.

Так нравитесь…

Такая была ночь.

Длинная, длинная ночь.

Когда она открыла глаза, всё ещё была ночь.

'Сколько времени прошло?..'

Канна моргнула и попыталась встать.

Но тут же снова рухнула на постель.

'Спать хочется'.

Рука из-за спины притянула её к себе. Она послушно поддалась и закрыла глаза.

— Вы спите?

— Да…

— Спите дальше.

Канна была ошеломлена.

Спи? Спи?

Почувствовав, как за спиной снова началось шевеление, Канна шлёпнула его по тыльной стороне ладони.

— Ты тоже спи.

— Мне не спится.

— Всё равно спи. Право же…

— Простите.

— Не извиняйся, если не чувствуешь вины.

Канна снова шлёпнула его по руке.

— Ты ведь всё это время не спал. Поспи немного. Я устала.

Канна зевнула. Затем перевернулась и уткнулась лицом ему в грудь.

'Спать хочется'.

Даже с закрытыми глазами она чувствовала.

Горячий взгляд, устремлённый на неё в темноте. Восхищённый взгляд, сжигающую любовь.

Рафаэль прошептал еле слышно дрожащим голосом:

— Канна.

— Да?

— Вы прекрасны.

Ты тоже прекрасен.

Она хотела сказать это, но слишком хотелось спать.

Она пришла в себя только утром.

— Выпейте чаю.

Рафаэль подал чай ей, сидевшей на диване с растрёпанным видом.

Канна отрешённо посмотрела на него.

Рафаэль был в полном порядке.

Сдержанное лицо, аккуратные волосы, белоснежное священное одеяние — всё было,

как всегда, безупречно.

В отличие от неё, совершенно измотанной.

— Ты точно тот самый мужчина, что был со мной?

— Да. Это я.

Я ведь съязвила.

А он и бровью не повёл, признал. …Канна, цокнув языком, взяла чашку.

— Ну, и как тебе?

— О чём вы?

— Моя награда. Стоило ли быть идеальным слугой всё это время?

Она спросила, нарочно злорадно улыбаясь, но он ответил честно:

— Это было как в раю.

— …Правда?

— Я был готов умереть.

Нет, ну, не до такой же степени…

Хоть она и первая начала подтрунивать, Канна была немного ошарашена.

'Он что, двуличный? Что это вообще такое?'

Разница в его поведении днём и ночью была просто невероятной.

И это он делал с таким ангельским лицом.

Канна, находя его поведение, словно у другого человека, забавным, усмехнулась.

— А ты точно в первый раз?

— Да.

— А, правда? Честно говоря, не верится.

— Почему?

— Ну, по разным причинам.

— У меня нет причин лгать вам. Я никогда не прикасался к другой женщине, кроме вас, и никогда не хотел прикасаться.

Это прозвучало как торжественная клятва перед богом, и Канна больше не могла шутить.

Поэтому она сразу перешла к делу.

— А я нет.

Рафаэль на мгновение замолчал. Затем ответил:

— Я знаю.

Конечно, он знал.

Внешне любовные похождения Канны были весьма впечатляющими.

Брак с герцогом Валентино, развод, сразу после этого скандал с принцем Аргоном, затем она была любовницей Алексея, который теперь стал королём, и даже ходили слухи о её связи с его братом, принцем Лоренцо.

'Ого, вот это да'.

И к этому ещё добавились отношения с Божественным Духом Великого Храма.

К тому же, если бы вскрылись её тайные любовные связи с братьями Адис, о которых никто не знал…

'Меня бы заклеймили как распутницу века'.

В обществе, где образцом для подражания была верная женщина, преданная одному мужчине, Канна была настоящим социальным злом.

Мужчину, имеющего много женщин, считали способным хищником, а женщину в таком же положении обычно клеймили как развратную шлюху и изгоняли.

'А, да ну всё это'.

Но она решила не обращать на это внимания.

Что поделаешь, если судьба такая? Целомудренных вдов, служащих примером для подражания, пруд пруди, так что может же быть хоть одна женщина, которая ведёт себя как хочет.

— Ты, случайно, не хочешь, чтобы я принадлежала только тебе?

На вопрос Канны Рафаэль опустил взгляд.

— Конечно.

— Рафаэль, я…

— Я знаю, что это невозможно.

Рафаэль мягко прервал Канну и добавил:

— Я желаю вас.

— …

— Так было и тогда, когда вы были женой моего друга.

Рафаэль поднял глаза и посмотрел в лицо Канны.

— Я желал вступить с вами в греховную связь, даже предав друга. Я желал прикоснуться к вам, даже нарушив священный обет брака.

Канна невольно сжала кулаки. Ей казалось, что лицо горит.

Лицо мужчины, говорящего такие порочные слова, было слишком благородным.

Он был священнослужителем. Будучи Божественным Духом, он был ближе всех к богу.

И он признавался, что, нарушив клятву, данную богу, всегда хотел вкусить запретный плод.

— И наконец, моё желание исполнилось.

Рафаэлю, казалось, было ничуть не стыдно за себя.

Он не боялся даже божьей кары.

— Я не надеюсь, что смогу обладать вами единолично. Мне достаточно лишь вашего прикосновения, чтобы быть в восторге…

Почему-то с каждым словом в его глазах разгорался жар.

Постепенно проступало то первобытное лицо, которое она видела все эти дни.

— Лишь этим я могу жить.

— …

— Если вы благосклонны ко мне, или если жалеете меня, то, пожалуйста…

Он подошёл к Канне и опустился перед ней на колени.

В отличие от его благородного лица, он смотрел на неё снизу вверх глазами, сгорающими от желания.

— Продолжайте обнимать меня.

— …

— Пусть это будет не только моя привилегия.

Канна прикусила губу.

Ей нечего было сказать. Хотя она приготовила так много слов.

Моя жизнь, моё тело и моё сердце принадлежат не только мне.

Есть ещё один человек, перед которым я в таком же большом долгу.

Я отплачу свой долг так, как он того желает. Что бы это ни было.

И впереди у меня важное дело. Настолько важное, что я не могу быть связана любовью или моралью.

Я всегда использовала всё как оружие. Даже свою жизнь, не жалея, использовала как инструмент.

Поэтому я не могу принадлежать только тебе.

Поэтому…

Она приготовила такие слова.

Для убеждения, для получения понимания.

Но они с самого начала были не нужны.

Он знал её лучше, чем она ожидала, и желал её.

Канна схватила Рафаэля за руки и подняла его.

Усадив его на диван, она села на его бёдра, уже давно ставшие твёрдыми.

Словно только этого и ждал, он обхватил её талию обеими руками.

— Рафаэль.

— Да.

Когда она поцеловала его в лоб, его дыхание задрожало. И ресницы, и губы.

Канна воочию увидела лицо мужчины, охваченного экстазом.

— Знаешь что?

— Что…

— Ты очень милый.

И медленно опустила свои губы.

На веки, на щёки…

По мере приближения кончики его пальцев, обнимавших её талию, начинали дрожать.

В тот миг, когда её губы легко коснулись его верхней губы, его хватка усилилась.

Стон, похожий на стон боли, закипел у него в горле. Его рваное дыхание, казалось, вот-вот взорвётся.

— Рафаэль.

— Пожалуйста, умоляю, Канна…

Но он не смог дождаться. Он жадно поднял голову.

И набросился на губы, которые так его мучили.

Канна поглотила всё: его дыхание, его стоны, его горячую плоть.

Прижатое тело горело, словно в огне.

Рафаэль был очень милым.

Но она никогда не сможет сказать, что любит его.

Никому.