Контент удален!

Конечно, он понимал её желание похоронить это прошлое — ведь она начала новую жизнь. Тогда она была ребёнком, чьи мысли ещё не созрели, и её загнали в угол. Раздавленный ребёнок мог потерять волю защищать себя, или, как сказал полицейский, она могла искать кого-то, кто накормит и приютит её, используя чат-приложения, чтобы сбежать из дома.

Но всякий раз, когда Ивон вспоминал об этом, его сердце сжималось от боли. Каждый раз, видя, как она делает вид, что ничего не было, он хотел сказать: «Не надо так».

Ему было непросто подходить к этому без предубеждений. В такие моменты Ивон остро осознавал, что ему не хватает самодисциплины. Вероятно, это то, над чем ему нужно больше молиться и работать. Он заново проникся уважением к священникам на исповеди, которые, выслушивая тайны множества прихожан, умели полностью забывать их и относиться без предрассудков.

Ивон тряхнул головой, прогоняя мысли, и сменил тему:

— Кстати, что же нам делать? Может, оставить подарки в магазине впереди?

Он поднял букет и коробку с тортом. Уён, высунувшись из окна так, что казалось, вот-вот упадёт, поспешно крикнула:

— Подождите! Не надо! Есть способ!

Через мгновение из окна на нейлоновой верёвке медленно спустился предмет. Ивон с недоумением посмотрел на большую коробку, опустившуюся на пол. Это была пустая картонная коробка.

— Это... что?

— Это наш способ получать курицу, пиво, пиццу и ттокпокки от курьеров по ночам. Какой смысл в комендантском часе в 10 вечера, если это университетское общежитие, пусть даже в глуши? Мы уже десять лет протестуем: «Мы голодные, сдвиньте время хотя бы на час!» — а они ни в какую. Приходится выкручиваться.

Ивон расхохотался. Отчаянная изобретательность голодных студентов показалась ему милой и забавной.

— Значит, ваш способ выживания — это Рапунцель?

— Ну, это же ведро для фей! Если бы это была Рапунцель, принц должен был бы залезть по нему наверх!

— А злой лесоруб тоже залез по ведру.

— Тогда вы хотите залезть по этому ведру, как злой лесоруб? Тогда меня выгонят из общежития за нарушение порядка!

— Мне всё равно, выгонят тебя или нет, но это ведро слишком хлипкое, чтобы я мог по нему залезть.

— Но картонная коробка прочнее тыквы, правда? Карета Золушки тоже была из тыквы. Сейчас ещё нет двенадцати, так что она не рассыплется.

— Ха-ха, ха-ха-ха. Это волшебное время?

— Да. Мы называем время, когда получаем еду в этой коробке, волшебным временем. Это время, когда можно стать с кем-то закадычными друзьями.

Уён весело болтала, улыбаясь. Её лицо, слегка окутанное темнотой, было чистым и сияющим, без единой морщинки или изъяна. Ивон, с трудом подавив подступившее к горлу чувство, аккуратно положил букет, торт и подарки в пустую коробку. Верёвка была привязана за все четыре угла, так что коробка не должна была перевернуться.

Когда Уён подняла коробку, раздался её радостный вопль. Он видел, как она обнимает букет, целует его, трётся щекой. Она не стеснялась выражать свои чувства, по крайней мере при нём. В груди заныло. Затем она открыла коробку с подарками и не скрывая восхищения ахнула.

Уён тут же надела ожерелье и браслет, высунулась из окна. Ивон выбрал простые, но массивные украшения, и теперь она выглядела роскошно и таинственно, как древняя богиня.

— Аджосси, спасибо! Они правда красивые! Мне очень нравится!

Она подняла руки над головой, сложив их в большое сердце. У него перехватило дыхание. Где-то внутри зашевелилось беспокойство. Как она может так неосторожно показывать такие жесты? Неужели она так же ведёт себя с другими?

Уён поставила торт на подоконник, воткнула две свечи и зажгла их. Затем она сложила руки под подбородком и с озорным видом выдвинула требование:

— А песня?

— Что?

— Раз вы дали торт, вы должны спеть поздравительную песню. Это в комплекте. В Конституции сказано, что если мужчина стоит под окном в лунную ночь с букетом, он должен исполнить как минимум тридцать песен попурри.

От её игривого тона Ивон пришёл в замешательство. Конечно, он много лет пел в церковном хоре, и в семинарии его много тренировали — и сольно, и в хоре, так что петь он умел. Но вот так петь одному посреди ночи, на улице, он никогда не пробовал. К тому же ему казалось, что тени, мелькающие за другими окнами, прислушиваются к их разговору.

Но атмосфера вокруг была необычной. Белые, словно сахарная вата, соцветия цветов вздымались повсюду, окутывая пространство, а за ними стояли подсолнухи, только что распустившие жёлтые лепестки и гордо поднявшие головы. Море цветов, похожее на белый туман, простиралось вдаль, как облачные поля, видимые с самолёта. Ивон словно перенёсся в фантастический мир. Сладкий аромат гортензий разливался повсюду, проникая в лёгкие, как густой мёд. В этот вечер, который просил сладкой серенады, Ивон был пьян от этого дурманящего аромата.

— С днём рождения... — начал он.

И сам не заметил, как начал петь. По её просьбе, по её предложению или по её приказу — как условный рефлекс. Он чувствовал, что это странно, но у него не хватало смелости отказать, и хотя было стыдно, он не думал останавливаться. Ему казалось, что он будет петь тридцать или сорок раз, сколько она захочет.

Уён сидела на подоконнике, положив подбородок на руки, и слушала — как богиня, как изящная и гордая кошка, как старый друг, как влюблённая. Мягкий, пушистый аромат, казалось, обнимал песню и вихрем поднимался к Уён.

Ивону это пространство казалось всё более нереальным. В этом приторно-сладком, прекрасном и ароматном мире, казалось, были только он и Уён. Словно загипнотизированный, словно пьяный, он уже забыл о стыде.

— Ого, у Уён сегодня день рождения?

— Надо было сказать! Эй, у Уён сегодня день рождения!

— Правда? Поздравляю, Уён!

Из окон высунулись лица других студентов, и раздались хлопки в ладоши. Похоже, она и правда хорошо ладила с соседками по этажу.

— Фу-у-у-х!

Когда песня закончилась, Уён задула свечи. Она макнула палец в крем, попробовала и издала восхищённый вздох. Вкусно! Просто фантастика! Затем она снова макнула палец и размазала крем по лицу — похоже, она сама решила не дать друзьям испачкать её в шутку. Потом она высунула это лицо в окно, улыбнулась и посмотрела вниз. На её раскрасневшемся лице белым узором, как татуировка индейского воина, была нарисована полоса.

Странное беспокойство, копившееся в груди, бесследно исчезло. Четыре с половиной часа томительного ожидания тоже растаяли без следа.

Он ненадолго закрыл глаза. Аромат гортензий был сладким, сладким до удушья.

Коробка снова спустилась вниз. Заглянув внутрь, он увидел аккуратно положенный на маленькую тарелку кусочек торта. Вилки не было.

Ивон взял тарелку и посмотрел вверх. Как принцесса, отдающая приказы рыцарю из высокой башни, Уён подняла палец и показала, как макает его в торт. Попробуйте! Вы тоже попробуйте, аджосси! Ивон сделал так же, как она, — макнул палец в крем и провёл полосу по щеке. Щека зачесалась. Пахло кисловатым. Аромат стал густым, как акациевый мёд.

Ивон снова макнул палец и поднёс ко рту. Кисло. Сладко. Он опустил голову и вздрогнул.

Ощущения были странными. Так не должно быть. Я сейчас не в себе. Горло перехватило.

Он с опозданием перекрестился и начал есть торт руками. Руки дрожали, он не мог их контролировать. Вкус торта на языке был кислым, сладким, кислым, сладким. Это был вкус, которого он не ощущал почти шесть лет. Глаза щипало, горло сдавило, и он, опустив голову и стиснув зубы, торопливо ел.

Когда торт исчез, Ивон тихо поднял глаза. Маленькое бледное лицо смотрело на него сверху вниз с мягкой улыбкой. Добрая, милая и такая прекрасная, что захватывало дух. Раненое, сжавшееся сердце Уён теперь обрело свободу, а освободившаяся душа сияла ослепительно.

Ивон смотрел на неё и моргал.

Он наконец понял, что же за чувство так беспокоило его всё это время. Он понял, почему его воля отказывалась признавать это чувство, закапывала его и отрицала.

И, осознав это, он понял и его конец. Это чувство, нейтральное по своей сути и носящее прекрасное имя, став его, станет опасным, непозволенным, несправедливым, незаконным и неизбежно приведёт к злу.

...Господи, что же мне делать с этим чувством?

Уён низко поклонилась ему, затем сложила руки в большое сердце и ослепительно улыбнулась. Ивон, словно запечатлевая этот образ, смотрел на неё, скривив лицо в улыбке.

Уён была права. Сейчас волшебное время, и он попал под непреодолимые чары или проклятие.

Чувство, которому нельзя дать имя. Шаг, который нельзя сделать.

Неужели нельзя насладиться этой иллюзией до двенадцати часов, хотя бы совсем недолго?

Ивон на мгновение задержался в этой бесполезной мысли.