— Лично мне вы, ребята, даже нравитесь. Куда больше, чем те трусливые черви, что только и умеют разевать пасти, выпрашивая добавки.

Кан Хён Хо, продолжавший говорить сухим, безжизненным тоном, медленно закрыл и открыл глаза. Единственная старая лампочка с тусклым оранжевым светом в допросной мигнула.

Глядя на это, Джин Сок поймал себя на мысли, что даже свет в этой комнате, кажется, подчиняется его воле.

Изможденность, в последнее время пожиравшая красоту Кан Хён Хо, скрылась в тени. Острый профиль и гладкая кожа поблескивали в свете лампы. Длинные тени от ресниц, падающие под потемневшие от усталости глаза, придавали ему почти элегантный вид.

Откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, он выглядел не просто расслабленным — от него веяло пугающим умиротворением.

— Можно сказать, я проникаюсь симпатией к опарышам, которые извиваются, пытаясь хоть что-то сделать.

Резкий смех генерал-лейтенанта эхом разнесся по комнате. В ответ тело мужчины, превращенного в кровавое месиво у его ног и с трудом хватающего воздух, судорожно дернулось.

— Но.

Коротко бросил Кан Хён Хо, оглядывая мужчину, у которого вместо пальцев на руках и ногах красовались окровавленные бинты.

А у него еще целы уши и нос. А в этот самый момент мою Пан Уль могут где-то ранить... или уже ранят. По сравнению с этим, ублюдок передо мной выглядит слишком уж целым. Одарив стоящих вокруг солдат укоряющим взглядом, он продолжил:

— Существует... некая мораль, границы, которые нельзя переходить.

Даже играя в политику, нельзя переходить черту. Услышав слова Кан Хён Хо, солдаты, за исключением Джин Сока, окончательно убедились в правдивости слухов. Похищенная девушка стопроцентно была тайной родственницей Верховного правителя.

Джин Сок молча отвел взгляд от солдат, смотревших на него со смесью благоговения и трепета. Эти слухи исчезнут только вместе с моей смертью.

— ...Мораль? Такой ублюдок, как ты, вообще знает, что это такое, чтобы пиздеть об этом? — прохрипел мужчина, у которого не было сил даже поднять голову.

Кан Хён Хо холодно усмехнулся, глядя на человека, который огрызался, несмотря на вырванные зубы, из-за чего его речь сопровождалась свистящими звуками.

— Как жаль.

Когда Кан Хён Хо начал медленно стягивать перчатки, Джин Сок безмолвным жестом выпроводил остальных солдат из комнаты. Было очевидно, что сейчас генерал-лейтенант не просто взорвет этого человека, а сделает нечто куда более жуткое.

— Я слишком тороплюсь, чтобы тратить время на словесные игры.

Слегка сжав и разжав кулак, Кан Хён Хо напряг плечи: перед глазами промелькнул фантом. Всего на долю секунды он увидел маленькую, белую ручку. Тонкие пальчики крепко переплетались с его собственными. Чья это была рука, он понял с первого взгляда. Докатился, теперь мне уже мерещится, как я держу Пан Уль за руку. Даже он сам понимал, что слетел с катушек не на шутку.

— Куда вы дели мою Пан Уль, которую выкрала Ким До Ын?

— ...Мне всё равно тут пиздец, думаешь, я так просто тебе отвечу?

Мужчина сразу сообразил, что «Пан Уль» — это подопытная А. Но он и подумать не мог, что это не кодовое слово, а ласковое прозвище. И это логично. Правитель и его армейские псы не из тех, кто способен кем-то дорожить.

— Не будь так самонадеян, — мягко, почти ласково посоветовал Кан Хён Хо. Он был тем, кто мог подарить человеку первобытный ужас, страх, который не захочется испытывать снова, вытащить наружу самую глубокую тревогу. Люди рождаются из мыслей и от мыслей же ломаются. — А то потом будет очень стыдно за ту уверенность, которую ты сейчас из себя давишь.

Одним взмахом руки Кан Хён Хо мог сделать так, что нынешние унижения мужчины покажутся ему просто ничтожными.

— Ха, за кого ты меня держишь...

Кан Хён Хо вцепился в голову самоуверенного ублюдка с такой силой, будто собирался немедленно раздавить ему череп.

Способность, которую Кан Хён Хо скрыл и не стал регистрировать в лаборатории, немного отличалась от простого вызова галлюцинаций. Его второй силой было искажение уже существующих воспоминаний и эмоций.

Он мог ювелирно сшивать обрывки памяти, заставляя верить, что всё это происходило на самом деле, или же более грубо — материализовывать скрытые в подсознании страхи, заставляя переживать их в реальности.

Конечно, поначалу жертва понимала, что это галлюцинация, но после многократного повторения начинала верить, что это реальность. Кан Хён Хо мог искусственно создать всё что угодно: чувство предательства, родство душ, привязанность, абсолютную преданность.

И об этом не знал никто, даже его самый близкий адъютант И Джин Сок. Это было тайной одного лишь Кан Хён Хо.

* * *

Он убил всех троих миротворцев, прятавшихся в 4-м секторе, включая того ублюдка, что заикался о морали, но так и не получил нужного ответа. Кан Хён Хо слышал лишь их жалкие крики и мольбы, в которых они клялись, что ничего не знают.

«Я правда не знаю! Командир и остальные, с кем мы должны были встретиться в 4-м секторе, мертвы... А девчонка просто испарилась!»

«П-последнее сообщение от командира было о том, что ситуация критическая, поэтому он отправит в 4-й сектор только подопытную!»

Слова, вылетавшие изо рта миротворцев, которые обоссались от страха стоило ему чуть-чуть покопаться у них в мозгах, с трудом укладывались в голове.

Забрали мою Пан Уль без спроса, а теперь не знают, где она?

Девчонку, которая без меня и шагу ступить не может, только и умеет, что быть красивой.

Послушную кроху, которая, если чем-то недовольна, разве что щеки надует.

Добрую девочку, которая даже когда злится, просто таращит свои огромные глазищи.

Мою Пан Уль, которая, стоило её позвать, прыгала ко мне в объятия и терлась щекой.

Они обдурили мою наивную Пан Уль, украли её у меня и даже уберечь не смогли. И более того, отправили её в 4-й сектор совсем одну? Разве это мыслимо? Да Пан Уль даже в лаборатории никогда одна не ходила.

Казалось, последний оплот надежды, который он так отчаянно берег, рухнул.

Смогла ли моя Пан Уль выжить снаружи без меня столько времени? Добралась ли она до 4-го сектора живой?

Нет. Пан Уль, которая ничего не умеет, скорее всего, уже мертва. У неё не было оружия, с которым она могла бы справиться. Одно это говорило о том, что её, скорее всего, уже нет в живых.

Единственное, что он вкладывал в её маленькие, хрупкие ручки, единственное, за что учил держаться — это его собственный член. Да и с этим она справлялась так неумело, что даже не могла нормально довести его до разрядки — настоящий ребенок.

Эта крошечная девчонка, которая умела только принимать его ласку и больше ничего, так отчаянно рвалась подышать воздухом свободы, что в итоге просто сдохла.

Это был самый реалистичный вывод.

Однако Кан Хён Хо тут же отбросил эту мысль. Он проигнорировал очевидный ответ и выбрал самый абсурдный, но успокаивающий вариант. Рациональность теперь лишь ослепляла его рассудок и лишала равновесия.

Пан Уль мертва? Бред. Среди найденных трупов её не было. Будучи носителем, она не могла заразиться, а значит, если бы она умерла, от неё остался бы труп. Следовательно, она не может быть мертва.

Вариант, при котором инфицированные могли сожрать его Пан Уль без остатка, он отмел категорически.

Пан Уль не может умереть, оставив меня. Он никогда не давал ей на это разрешения. Слово «разрешение» не очень вязалось с понятиями жизни и смерти, но Кан Хён Хо был искренне убежден, что в Пан Уль всё до последней капли принадлежит только ему.

Шестнадцать лет. Вопреки своему характеру — ему всё быстро наскучивало, — он заботился о ней целых шестнадцать лет. Если бы не я, Пан Уль бы до этого дня не дожила.

Она ела, носила и пила только то, что я ей разрешал, а значит, и смерть не посмеет забрать её без моего позволения. Это невозможно. От макушки до кончиков пальцев на ногах — она вся моя.

Безумный бред, который мог выдать лишь сумасшедший, но только опираясь на этот бред, Кан Хён Хо мог дышать. Он потерся щекой о свою ладонь, хранящую нелепый фантомный отпечаток. Словно терся лицом о руку Пан Уль. Словно пытался почувствовать её тепло. Что, конечно же, было абсолютно тщетно.

* * *

Она безумно хотела есть. Она никогда в жизни так не голодала, отчего становилось еще невыносимее. А с недовольным видом сверлила взглядом желтоватую, засаленную миску размером с ладонь.

Нормально ли вообще называть это едой, или меня просто так дерьмово кормят, потому что я в плену?

Прозрачная баланда, которую женщина с каре принесла и назвала пайком «на весь день», была почти без гущи. Ложек не дали, так что пить приходилось через край, а вкус... оценить его было просто невозможно. Тонко нарезанная картошка и пара плавающих кусков зеленого лука в горячей, абсолютно пресной соленой воде.

Хлебнув пару раз и замерев в сомнениях, А заметила Ли Се Хёка, который просто пялился на свою миску. Со связанными за спиной руками поесть было задачей не из легких.

— Эм, вам помочь...

А набралась храбрости и подала голос. Это был её хитрый план: помочь ему поесть и завоевать немного симпатии. Если в разговоре он окажется нормальным человеком, можно будет продумать совместный план побега.

— Не заговаривай со мной.

Ли Се Хёк, похоже, привык осаживать людей. А принялась наблюдать, как выкрутится отвергнувший её предложение мужчина. В ней даже проснулся какой-то интерес. Как он собирается есть без рук? Мне тоже не мешало бы это знать — вдруг мне всё-таки отрубят руки.

Но вопреки ожиданиям А, Ли Се Хёк решил проблему максимально примитивно. Он просто наклонился и сунул лицо прямо в миску. Грубо, конечно, так думать, но он и правда похож на тех собак, что жрали корм из мисок.

— Может, я всё-таки помогу?

Гордость вы сохранили, а вот человеческое достоинство явно уронили. А вежливо предложила еще раз, но Ли Се Хёк поднял голову и зарычал:

— Отъебись.

Как грубо со своим спасителем. И зачем я только его откачивала? Если бы не потеряла столько крови, не была бы сейчас такой голодной. А хотела сказать многое, но сдержалась. Ли Се Хёк, покончив с едой, выпрямился и, даже не взглянув в её сторону, побрел к матрасу.

Ляжет сразу после еды — будет изжога. Беспокоясь о здоровье его пищеварительной системы, А решила заговорить с ним снова.

— Слушайте, а вы как попались?

— Я сказал, не лезь ко мне.

Несмотря на грубый отпор, А не сдавалась. Она осознала ошибку в своем подходе. Нужно сначала рассказать о себе, тогда он начнет мне доверять.

— Ну, я шла себе одна, а тут ко мне подошла девушка и...

— Ты что, тупая? Не лезь ко мне. Я сказал, закрой рот!

Ли Се Хёк, который и так был на взводе из-за своей ситуации, совершенно не желал выслушивать болтовню какой-то малявки. К тому же здесь наверняка всё пишется на камеры, и демонстрировать похитителям их дружеское общение было бы крайне невыгодно.