Чувства, которые Ким До Ын испытывала к подопытной А, были весьма своеобразными.

На первый взгляд они походили на жалость, но для такого определения оказались слишком слабыми. И всё же ничего подобного она ни разу не испытывала ни к одной из подопытных, с которыми ей доводилось работать.

Разумеется, это не было чувством вины. Она ни разу в жизни не думала, что совершает грех. Ведь всё это делалось ради всех, ради великой цели.

Считать саму А «жертвой» тоже вряд ли стоило.

Если подумать, А невероятно повезло. Ребенок, которого за пределами сектора давно бы растерзали, попал в лабораторию, где его кормили три раза в день и окружали заботой. Ким До Ын была абсолютно уверена, что подопытная ей доверяет. Что бы она ни сказала А, что бы ни предложила — девушка безоговорочно поверит и пойдет за ней. Потому что они провели вместе больше всего времени.

Делая вид, что проводит рутинный медосмотр, До Ын поглаживала руку А и естественным движением закрыла собой объектив камеры. Она подняла термометр, изображая, что измеряет температуру, но на её склоненном лице явно читалось напряжение.

— А теперь внимательно слушай, что онни тебе скажет.

А равнодушно подняла взгляд на До Ын. Девушка выглядела уставшей.

— Генерал-лейтенант собирается тебя утилизировать.

— ...Утилизировать?

— Кан Хён Хо хочет тебя убить.

— Зачем генерал-лейтенанту Кану это делать?

— Ему нужно свернуть исследования, а если ты останешься — возникнут проблемы.

До Ын думала, что это повергнет А в шок, но реакция оказалась неожиданной.

А тяжело вздохнула и потерла лицо руками. «Кан Хён Хо сказал, что заберет меня во 2-й сектор, и он не из тех, кто стал бы мне лгать. А вот Ким До Ын... очень даже могла».

— Онни, я не против, что ты меня используешь, но вот настраивать меня против других — это уже лишнее.

— ...Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, ты мне не веришь? Я тебе хоть раз лгала?

— Обещания, которые невозможно выполнить, ничем не отличаются от лжи.

От её спокойных, но тяжелых слов До Ын на мгновение потеряла дар речи.

— Поэтому, пожалуйста, просто не говори ерунды. Когда приходится слишком много думать... у меня болит голова.

Она отчетливо помнила все те обещания, о которых До Ын давно забыла.

«Когда-нибудь я выведу тебя за пределы лаборатории».

«Хочешь увидеть море? Хорошо, как-нибудь потом поедем туда вместе».

«Когда всё закончится, будем жить вместе у онни дома».

Теперь-то я знаю, что эти пустые обещания ничего не стоили, но в детстве верила, что это правда. Поэтому, какую бы боль До Ын мне ни причиняла, я терпела и ждала похвалы.

— Онни, мне нравится быть дурочкой.

Я верю, что до сих пор не сошла с ума именно потому, что вела себя как дурочка.

Издав еще один тяжелый вздох, она помассировала виски и покачала головой.

Вот видишь, стоило начать думать, и голова раскалывается.

— Разве тебе самой не было удобнее, когда всё оставалось именно так?

— Что за...

— Всем же было удобно, когда я, как идиотка, ни о чем не думала, ела, пила и надевала то, что дают.

До Ын не стала этого отрицать. Лишь скривилась и повысила голос:

— ...Не знаю, что там тебе наплел Кан Хён Хо, но всё это ложь! Он планирует утилизировать тебя 14-го числа и сжечь всю эту лабораторию дотла. И те люди, которых к тебе приводили, — не твои родители. Твои настоящие родители сдали тебя в лабораторию и вскоре после этого погибли за пределами жилого сектора. В то время внутрь не пускали кого попало, как сейчас.

Несмотря на правдоподобный рассказ До Ын, А не дрогнула. Наоборот, она спросила равнодушным тоном:

— С какой стати генерал-лейтенанту Кану мне врать?

— Да мало ли причин! Как ты можешь верить Кан Хён Хо, который даже выдумал несуществующих родителей? Почему? Из-за чего ты так в нем уверена?

— Если рассуждать так, то как мне верить тому, что ты сейчас говоришь? Ты ведь тоже можешь мне лгать. Ты же ненавидишь генерал-лейтенанта Кана.

Этот довольно острый вопрос искренне поразил До Ын. Она что, всегда... так разговаривала? Вроде бы раньше только улыбалась и кивала: «Да, да». Пока опешившая До Ын смотрела на неё, теряясь в догадках, А спокойным тоном продолжила:

— Я не знаю почему, но, может быть, ты просто хочешь увидеть, как я возненавижу Кан Хён Хо. Поэтому ты и лжешь. А генерал-лейтенант Кан мне не врал. От меня есть польза, поэтому он старается поддерживать со мной хорошие отношения. Даже если лаборатории я больше не нужна, я нужна ему хотя бы как целитель... Он не станет мне врать.

— ...Тогда спроси у Кан Хён Хо сама и проверь. Заодно спроси, когда он собирается жениться на своей невесте-целительнице.

Невесте-целительнице? У Кан Хён Хо есть другой целитель? Пораженная А резко вскинула голову, и на губах До Ын появилась издевательская усмешка.

— Кажется, эта целительница скоро займет твое место. И когда это случится, какой от тебя будет толк Кан Хён Хо?

Чем больше До Ын говорила, тем сильнее мутнел взгляд А. Исследования сворачивают, а у него есть целительница на замену? Чем мрачнее становилось лицо А, тем ярче сияло лицо До Ын.

— И раз уж будешь спрашивать, уточни заодно, были ли те актеры из Центрального управления, что приходили сюда, твоими настоящими родителями.

До Ын, словно победительница, радостно улыбнулась и отстранилась от А. Доверие девушки к Кан Хён Хо оказалось крепче, чем она ожидала, но это не имело значения. Достаточно было посеять сомнение и дать ей понять, что Кан Хён Хо тоже может лгать.

* * *

Тревожные мысли цеплялись одна за другую, пока в конце концов не утянули её в вязкую трясину. Свернувшись калачиком на кровати, А изо всех сил пыталась уснуть. Она хотела заснуть глубоко-глубоко, так, чтобы больше никогда не проснуться.

Она уже сама не понимала, что именно испытывает: отчаяние или слепую жажду конца. Ей просто хотелось умереть. Ведь тогда можно будет сбежать от всего этого.

Скрип.

А услышала звук открывающейся двери, но даже не пошевелилась. Вскоре до её слуха донесся нежный, ласковый голос:

— Говорят, ты ничего не ела.

Еда была невкусной? Да и с чего бы пайку из лаборатории быть вкусным? Сделав такой вывод, Хён Хо наклонился и поцеловал её в щеку. Услышав, что Пан Уль пропустила прием пищи, он испугался и выкроил время, чтобы примчаться в лабораторию. Ему нужно было своими глазами убедиться, что эта кроха ничем не заболела — только так он мог успокоиться.

— Или у тебя что-то болит?

— Генерал-лейтенант Кан.

Она обеими руками с силой оттолкнула лицо Кан Хён Хо и приподнялась. Только тогда Хён Хо заметил странное выражение её лица.

— У меня есть вопрос.

— Какой?

— О моих родителях.

Опять эти разговоры. При упоминании не самой приятной темы между бровей Кан Хён Хо залегла складка. Но, даже заметив это, она продолжила без колебаний:

— Они мертвы?

— Они тебе что, мухи-однодневки? С чего бы им умереть за полдня?

На усмешку Кан Хён Хо, посчитавшего это абсурдом, Пан Уль покачала головой.

— Нет, я не про тех актеров.

Она прямо смотрела, как улыбка на лице Кан Хён Хо дает трещину.

— Я про своих настоящих родителей.

Повисла удушающая тишина.

Кан Хён Хо, глядя на Пан Уль, пристально смотревшую на него снизу вверх, медленно закрыл и открыл глаза. Её лицо не выражало явного осуждения, но и приветливым не было. Откуда наша Пан Уль узнала? Кто ей рассказал?

Для обычного наивного вопроса это выглядело слишком странно. Сегодня Пан Уль не пыталась угадать его настроение и не осторожничала.

— Это Ким До Ын сказала?

Глаза Кан Хён Хо, хищно прищурившись, изогнулись полумесяцами и заискрились совершенно неуместным весельем.

— И что эта мразь тебе наплела?

— Сначала ответь мне.

— То есть сейчас ты выслушала Ким До Ын, поверила ей... и допрашиваешь меня?

Хён Хо, поглаживая её мягкую щеку кончиками пальцев, прошептал:

— Ты думаешь, тебе позволено так со мной разговаривать?

— ...Ты правда мне солгал? Зачем ты наврал?

— А, так надо было просто честно сказать, что твои родители продали тебя за жалкие копейки?

С лица Кан Хён Хо, выплюнувшего эти ядовитые слова, медленно сошли все эмоции. Сделавшись пугающе равнодушным, оно вскоре исказилось в свирепом оскале, и на его скулах заходили желваки.

— Если бы я рассказал тебе, что ублюдки, продавшие кусок мяса за деньги, — это и есть твои родители...

Лицо Кан Хён Хо, буквально выплевывающего каждое слово, заледенело. Его низкий, полный ярости голос под конец срывался на хрип.

— ...Тебе было бы сейчас лучше? Ну как? Нашей Пан Уль сейчас радостно? Прям весело и всё такое?

Кан Хён Хо, гневно сморщивший переносицу, выглядел по-настоящему пугающе. В его жутко сверкающих глазах плескалась дикая свирепость.

— Если так, то я бы с радостью тебе это устроил. Просто для меня это звучало пиздец как хуево, вот я и промолчал. Ну что, теперь довольна? Удовлетворена? Счастлива?

Тяжело дышащий, словно готовый зарычать зверь, Кан Хён Хо казался ей совершенно чужим. Впервые она почувствовала леденящий страх от мысли, что он может её ударить. А молча смотрела на кричащего мужчину, а затем печально ответила:

— Мне грустно. Очень... грустно.

От этих слов ярость на лице Кан Хён Хо угасла. Глядя на глубокие тени, залегшие под глазами Пан Уль, он злобно скрипнул зубами. Надо было прикончить Ким До Ын еще раньше.

При виде подавленной Пан Уль у него болезненно защемило в груди, но всё было поправимо. Как только он перевезет её во 2-й сектор, у Пан Уль больше не останется причин для грусти. Он был абсолютно уверен, что сможет сделать её счастливой.

— Тогда... генерал-лейтенант Кан, ты еще и женишься?

Что она вообще успела наболтать? Хотя бы ради нашей Пан Уль я просто обязан порвать Ким До Ын пасть. Вновь пообещав себе обеспечить Ким До Ын мучительную смерть, он вдруг издал низкий, грудной смешок.

Ему вдруг стало любопытно. Раз уж она сказала, что разговор о родителях вызывает у неё грусть... То что она скажет о моей помолвке? Скажет, что ей больно? Будет просить не делать этого, закатит истерику: «Как ты можешь жениться, бросив меня?»

— Что? Ревнуешь? Переживаешь?

Крепко обхватив её за шею, он наклонился и интимно прикоснулся своим лбом к её. Если Пан Уль из-за моей помолвки даже есть не может... Что ж, тогда придется всё отменить. Не могу же я позволить этому крошечному созданию зачахнуть насмерть.

— Переживаешь, что у меня появится другая женщина и я начну пренебрегать нашей Пан Уль?

— Нет.

Быстро слетевший с её губ отказ прозвучал весьма категорично.