Уён добралась до музея «Ивон» уже почти вечером. Но из-за того, что дни стали длиннее, солнце всё ещё стояло высоко и было жарко.
Уён, перебирая в сумке кошелёк, хихикнула. Она получила первую зарплату. 250 тысяч вон. Неплохо за работу по полдня по субботам. Ей повезло, когда набирали помощника преподавателя для субботних уроков рисунка. Школа была не очень престижная, и она никогда не готовилась к вступительным экзаменам по искусству, так что она боялась, что её уволят, но ученики с каждым днём всё чаще называли её «учитель Чин Уён». Если так продолжится, её не уволят, и она сможет работать долго.
Это были первые заработанные деньги, и к тому же — деньги, заработанные рисунками. Ей хотелось купить аджосси вкусный обед. Покупать на деньги, которые он даёт ей на карманные расходы или стипендию, не имело смысла. Это имело значение, только если она купит на свои заработанные деньги.
С тех пор как она вернулась в общежитие, от аджосси не было никаких вестей. Она знала, что теперь связываться нужно через начальника Чхве или директора Чона. Но когда она получила зарплату, ей захотелось лично навестить аджосси, купить ему еду и сказать спасибо. Она слышала, что сегодня аджосси в музее, и у него нет особых планов.
Хрустя животным печеньем, она вошла в холл музея. Уён колебалась, стоит ли позвонить, но потом хитро улыбнулась и покачала головой. Зуб за зуб, око за око. Теперь она, кажется, поняла, почему аджосси без предупреждения ждал её у общежития.
Ей хотелось увидеть его удивлённое лицо. Когда аджосси удивлялся и смущался, это было ужасно мило, но он так привык держать себя в руках, что редко показывал это выражение.
«Я слышала, что кабинет аджосси в музее находится рядом с конференц-залом...»
Уён посмотрела на схемы этажей в лифте в поисках кабинета председателя. Кабинет председателя не был указан, но конференц-зал был. Седьмой этаж. Значит, на самом верху. Уён усмехнулась.
Как и другие начальники в дорамах или манге, аджосси, наверное, сидит в большом кресле у стеклянного окна, с сигаретой в руке, высокомерно скрестив ноги. Ах, конечно, аджосси слишком вежлив и воспитан, чтобы так делать, но если бы он правда так сидел — как же круто бы это выглядело.
— А-а-а, умираю. Это просто безумие, серьёзно.
Уён опустила голову и сжала пальцы. От одной мысли было так хорошо. Это будет так, так, так круто. Даже без сигарет, даже не скрестив ног, он будет крутым. Крутым, когда ест, крутым, когда спит, и даже когда сидит в туалете — как скульптура Родена «Мыслитель». Уён, представив эту нечестивую картину, изо всех сил дёрнула себя за волосы.
Рядом с конференц-залом была только одна комната. Уён наклонила голову. На двери не было никакой шикарной таблички вроде «Хан Ивон, председатель фонда». Это был маленький кабинет без номера, просто дверь.
Точно ли это? Может, я не туда зашла? Может, аджосси работает не в музее, а на Ёыйдо, а это просто так, временное помещение?
Уён колебалась, стучать или нет, но остановила руку, услышав голоса, доносившиеся из приоткрытого окна.
— Сначала скажу хорошие новости. У Уён нет шизофрении...
Кроме голоса аджосси, слышался ещё один знакомый голос.
— Если это гипомания, нужно ли принимать лекарства? Можно ли вылечить только консультациями?
Ивон спросил серьёзно. Директор Сон покачала головой.
— Пока это не подтверждённый диагноз. Но если болезнь подтвердится, в зависимости от симптомов потребуется медикаментозное лечение.
— А если её личность просто стала ярче, потому что исчез стресс? Родители ушли, окружение стало благоприятным. Уён сейчас проявляет сильную волю к созданию собственного будущего.
Ивон не хотел давать Уён лекарства. Процесс привыкания организма к препаратам был нелёгким даже для него, привыкшего всё терпеть. Привычка молчать, не жалуясь на боль, только усиливала страдания.
Его также беспокоила атмосфера, в которой история лечения становится клеймом. Сторонники директора У, узнав о его психиатрическом прошлом, постоянно пытались использовать это против него. Он не хотел, чтобы этот ребёнок страдал так же. Но директор Сон была непреклонна:
— Я всегда говорю: волей болезнь не вылечить. Так же, как гипертонию или диабет не вылечить одной силой воли. Гормоны, управляющие мозгом, по крайней мере сильнее, чем жировые отложения в сосудах.
Директор Сон не очень доверяла «силе воли» в лечении психических расстройств. В потопах и засухах серотонина и дофамина человеческая воля ничтожна. «Если изменить мышление, мир покажется другим», «У тебя есть ребёнок, нужно взять себя в руки», «Тебе не хватает веры и силы воли, поэтому ты не выздоравливаешь», «Сходи на утренний рынок, посмотри, сколько людей живут тяжелее тебя» — такие слова были просто насилием для пациентов.
— Я знаю, директор. Но Уён сейчас в таком хорошем состоянии, что большего и желать нельзя.
Директор Сон горько улыбнулась и кивнула:
— Конечно. Если она остаётся в состоянии гипомании, никто не захочет лечиться. Ведь она счастлива. Уверена в себе, полна энтузиазма, креативности, вдохновения, сосредоточена и чувствует, что способна на всё. Не чувствует усталости, не нуждается во сне — просто идеально.
— ...
— Но что, если это перейдёт в полноценную манию? Это может привести к неконтролируемому срыву, а могут возникнуть галлюцинации или бред, как при шизофрении. А когда наступит депрессивная фаза, удар будет слишком сильным.
— Что вы имеете в виду под «неконтролируемым срывом»?
— Из-за мании величия или чрезмерной самоуверенности она может наделать дел, за которые не сможет нести ответственность, а когда всё пойдёт не по плану, будет взрываться от ярости. Кроме того, дофамин — гормон удовольствия и зависимости, поэтому многие пациенты страдают от алкоголизма, булимии, игромании, шопоголизма или сексуальной зависимости.
Ивон замер. Какое-то слово казалось неуместным.
— Секс... вы сказали?
— Да. Секс.
Директор Сон сказала твёрдо.
— Один из типичных симптомов мании — усиление сексуального влечения и его проявлений. В сочетании с нарушением контроля импульсов они легко влюбляются, погружаются в секс, легко изменяют и расстаются, повторяя этот цикл. Не только сами они страдают, но и окружающие ни в чём не виновные.
Боже. Глаза сами собой расширились. Когда Ивон вздрогнул, директор Сон спросила со вздохом:
— Я хочу точно диагностировать манию, но Уён не даёт мне внятных ответов. Поэтому я хочу спросить вас. В конце концов, вы знаете об этом ребёнке больше всех.
— Да.
— Были ли у Уён признаки поведения, о которых я говорила? Кроме чрезмерной активности и увлечённости — были ли какие-то слова или записи, связанные с зависимостью или сексом...?
...Неужели.
Ивон нахмурился. Воспоминания, которые его беспокоили, начали выплывать одно за другим.
— ...Кстати, этот ребёнок однажды просил меня позировать обнажённым. Я был в шоке и категорически отказался...
Директор Сон горько усмехнулась и кивнула. На её лице было написано: Ага, как я и думала. Она тихо вздохнула и настойчиво спросила:
— И что ещё?
Ивон заколебался. Стоит ли говорить это? То, что тяжёлым грузом лежало на его сердце, то, о чём он не хотел никому рассказывать. Но он покачал головой. Женщина перед ним была врачом, которая будет лечить Уён. Для точного диагноза нужно было рассказать всё, что он знал.
— ...По словам отца, несколько лет назад она, кажется, вступала в неподобающие отношения со взрослыми через приложения для знакомств. В полиции подтвердили, что приложение действительно было установлено.
Ивон чувствовал, как кровь стынет в жилах. Возможно, его попытки понять это были напрасны. Это могло быть не отчаянной попыткой сбежать от отца, а проявлением мании — буквально желанием заняться сексом. Учитывая статистику, что первый сексуальный опыт у подростков происходит в 13 лет, это не было чем-то шокирующим.
У Ивона не было слабого либидо, но он жил, обуздывая его силой воли. Он ведь до недавнего времени думал о возвращении в семинарию. Люди, страдающие сексуальной зависимостью или изменами, были той категорией, которую он меньше всего хотел понимать... нет, точнее, которую он презирал.
Директор Сон спокойно кивнула:
— Чем сильнее мания, тем сильнее становится сексуальное влечение, и его проявления становятся смелее и бесцеремоннее. Если такое уже было в подростковом возрасте, сейчас это может проявляться ещё сильнее. Вам нужно контролировать ситуацию при контактах с ней, чтобы она могла сдерживать свои импульсы.
Ивон опустил взгляд. Он был недальновидным. Ещё глупее было верить, что ребёнок, подвергавшийся насилию столько лет, чудесным образом выздоровеет за несколько месяцев.
При одном лишь воспоминании о маленьком, худом лице, залитом слезами, у Ивона всегда першило в горле. Ему было приятно видеть, как она цепляется за его протянутую руку и отчаянно выбирается из грязи, и как она старалась показать, что живёт ярко, счастливо и усердно. Мысль о том, как она смотрела на него из окна общежития с наивной улыбкой, вызывала острую боль в груди.
...Если бы только она могла оставаться такой, большего бы он и не желал.
— Директор, Уён ещё не слышала эти результаты?
— Да, она придёт на следующей неделе.
— Тогда можно продолжить консультации, а лекарства решить позже, в зависимости от прогресса?
— ...
— Этот ребёнок сохранил свой внутренний мир даже в той ужасной среде. Она только нашла свой путь и счастлива. Не будет ли для неё шоком необходимость принимать психиатрические препараты, которых она так боялась?
— Вы просто не хотите назначать лекарства?
— Наверное...
— Конечно, пока диагноз не подтверждён. Я, безусловно, планирую наблюдать за состоянием...
Директор Сон сказала с горькой улыбкой, но твёрдо:
— Когда наступит время для лекарств, опекун или близкие должны быть твёрже всех. Поскольку связи с родителями разорваны, эту роль временно придётся взять на себя вам.
— ...Да.
— В лечении нет случайностей или чудес. Не забывайте: правильный подход — это управление с помощью лекарств и терапии до того, как симптомы ухудшатся и станут необратимыми. Это самый надёжный способ избавить пациента и окружающих от страданий.
— Я запомню.
Директор Сон не верила в чудеса. Но она верила в удачу. Ребёнок по имени Уён уже был достаточно удачлив хотя бы потому, что встретила человека по имени Хан Ивон. Когда бездна, затаившаяся в её душе, снова покажет себя, этот тёплый и надёжный защитник станет для неё достаточно прочной опорой. Для этого несчастного ребёнка он охотно протянет руку, подставит плечо и спину — как те многочисленные покровители, которые твёрдо поддерживали художников, страдавших от нестабильной психики.
Однако в глазах директора Сон Ивон тоже был пациентом. Всего лишь лодкой, которая, стиснув зубы, держится на бушующих волнах.
— Как у вас в последнее время, управляющий?
— В порядке. Стараюсь хорошо есть, регулярно заниматься спортом и хорошо спать.
— Вы ведь знаете, что никто не верит вашим словам «всё в порядке»?
— ...Ха-ха.
— В моих глазах вы всё ещё больной пациент.
— Да.
Теперь он, услышав такие слова, лишь опускал глаза и тихо улыбался.
— Ваша глубокая эмпатия и тонкая чувствительность — такие же удивительные способности, как и гениальный талант того ребёнка. Если талант Уён — дар Божий, то и ваша способность — тоже дар Божий.
Директор Сон горько улыбнулась и подвела итог:
— Но, на мой взгляд... у дара Божьего есть своя цена.
Ивон открыл дверь, чтобы проводить директора Сон, и остановился, услышав хруст под ногами. Жёлтый кусочек печенья рассыпался в крошку под его подошвой.
Когда он входил, здесь было чисто, ни пылинки...?
Кто мог пронести печенье мимо кабинета председателя, который находится в самом конце верхнего этажа?
Ивон посмотрел на печенье. Жёлтое плоское печенье в форме животного. Это любимое печенье Уён.
...Она не говорила, что придёт. Подработка уже закончилась, она должна была вернуться в общежитие.
Через мгновение Ивон снова нахмурился. На пути к лифту тоже лежало такое же печенье.
Может быть...?
Поколебавшись, он позвонил Уён. Она не отвечала, хотя телефон звонил больше двадцати раз. Его начала беспокоить затылок. Ивон быстро встал и направился в комнату охраны.
— Проверьте, пожалуйста, запись с камер наблюдения на седьмом этаже.