Все вокруг так говорили.

Что он конченый псих.

И даже слово «псих» казалось преуменьшением. Он был не просто высокомерен — он считал, что весь мир вертится в его руках, словно запущенный волчок.

Кан Чха Хён — младший сын председателя корпорации «Юсон», который двадцать часов в сутки из двадцати четырех проводил под кайфом. В своих кругах он славился как отъявленный распутник.

Из-за совершенно неуправляемого характера с ним не могли совладать даже внутри семьи, и ходили мрачные слухи, что корпорация тайно держала его взаперти. Подтвердить их, впрочем, не удавалось.

Чем выше взлетали акции «Юсон», тем громче становилась его дурная слава. Сколько бы председатель Кан ни избивал его клюшкой для гольфа, на теле парня прибавлялись не шрамы, а скрывающие их татуировки.

Начиная от совсем юных девчонок, со слезами на глазах кричавших во внутреннем дворе «Юсон», что носят его ребенка, и заканчивая замужними женщинами. А ведь тогда его восемнадцатый год только подходил к концу.

Может, поэтому? Никто не ожидал, что этот парень, который, заявляясь в школу под кайфом, крушил всё на своем пути и доводил учителей до инфаркта жестокими выходками, вдруг начнет прилежно посещать занятия.

В девятнадцать лет он свел все татуировки и завязал с наркотиками. Когда из-за ломки у него начинались тревожные приступы, он находил спасение в женщине.

Не в толпе любовниц, а только в одной-единственной.

Она была самой обычной школьницей. Единственное, что хоть как-то выделяло её среди остальных, — невероятное усердие: она приходила на занятия раньше всей школы. И только.

Именно это стало одной из причин, превративших его утро в сущую пытку — ведь обычно он просыпался абсолютно голым, когда солнце уже стояло в зените.

Он маниакально преследовал её, подстраиваясь под её ранние подъемы, а она то ли не замечала этого, то ли просто делала вид. Она надеялась, что после выпуска этой сумасшедшей жизни придет конец, но когда она холодно отвернулась, он намертво вцепился в подол её пальто и произнес:

— Выходи за меня.

Это не было сиюминутным порывом. В его голосе звучало отчаяние, словно это было единственным, чего он желал на всем белом свете.

— Выходи за меня.

— …

— Ты же знаешь. Я без тебя... не смогу. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Соль Ён.

Если собираешься отказать — лучше убей. Он цеплялся за неё именно с таким взглядом.

Ей хотелось спросить у Бога. Знал ли Он, что даже спустя семь лет этот взгляд останется прежним? Нет, что он станет лишь глубже и темнее? И если Он знал…

— То, что я целых восемь лет бегал за такой, как ты, — это просто бред, от которого даже собака рассмеялась бы по-человечьи. Я отказываюсь это признавать, так что снимай свои лохмотья, похожие на пижаму, иди сюда и садись на меня сверху. Садись и докажи мне эти восемь лет.

Что это за злая насмешка судьбы? О жестокий Бог.