Его могли выписать уже на следующий день, но старик устроил такую истерику, что ему пришлось проваляться в больнице ещё несколько дней. И всё это время Чха Хён напряженно прислушивался, ожидая, что щенок будет переминаться с лапы на лапу за дверью палаты.
Но она не пришла. То ли сама не захотела, то ли не смогла.
Сука. Ты же говорила, что мы встречались, а у самой даже на это смелости не хватило? Я сказал тебе проваливать, так ты реально свалила, что ли? Из-за одного щенка, от которого не было ни слуху ни духу, он только зря извёлся.
Бред какой-то. Нахрен не надо. Никого я не ждал. Да кому ты вообще сдалась. Оформляя документы на выписку, Кан Чха Хён не переставал скрежетать зубами от злости.
Сразу после выписки он купил новый телефон, вспомнил номер одного из парней, с которыми раньше постоянно тусовался, и велел ему всё организовать.
Для того парня звонок Чха Хёна наверняка прозвучал как гром среди ясного неба, но он с радостью и молниеносно собрал людей. Знакомых лиц было больше, чем незнакомых, вот только выглядели они все изрядно постаревшими.
Вновь осознав, сколько прошло времени, Чха Хён лишь презрительно усмехнулся: время шло, а человеческие отношения не менялись. Парни при каждом удобном случае пытались завязать с ним разговор, выискивая малейшую возможность, а девчонки висли на нём, изнывая от желания поскорее его раздеть.
Всё было точно так же, как восемь лет назад. От Чха Хёна требовалось лишь уйти в отрыв, как он это умел.
Но его тело, которое целых восемь лет жило жизнью примерного мальчика, почему-то наотрез отказывалось ему подчиняться. Да и дело было не только в теле — само желание уйти в отрыв попросту не возникало.
Рыжеволосая девчонка, в какой-то момент смело усевшаяся ему на колени, откровенно терлась об него, но Кан Чха Хён не чувствовал вообще ничего.
— Ты чего? Злишься? Говорили, ты вообще без тормозов! Чего такой тухлый?
Рыжая дразнила его, облизывая языком пирсинг на губе. Лицо у неё было совсем юным, но наряд — самым откровенным в этой компании, а от её резкого парфюма несло так, что хотелось блевать. Чха Хён поморщился и бросил:
— Слезь.
— Ну я же так ждала. Давай разденемся и повеселимся. М-м?
— Я сказал, слезь с меня.
Цокнув языком и протянув «Тьфу», рыжая качнулась назад, словно собираясь встать, но вместо этого внезапно подалась вперед. Обхватив лицо Чха Хёна ладонями, она приблизилась к нему вплотную и посмотрела на него «заворожённым» взглядом.
— Ты такой охренительно красивый, даже не верится. Намного лучше, чем про тебя говорили... Почему у тебя такой глубокий взгляд? Ты полукровка? М-м, нет. Глаза слишком чёрные.
Пьяная, бессвязная болтовня звучала довольно мило. Но трогать её не хотелось от слова совсем. Заметив, что она тянется за поцелуем, Чха Хён отвернулся, а затем предупредил её ледяным, острым взглядом:
— Если ещё раз меня ослушаешься, я разорву тебя на куски, и сверху, и снизу. Поняла?
Надув губы, рыжая всё-таки слезла. Видимо, ей стало неловко, и она отправилась искать кого-то другого, кто оценит её кокетство.
Глядя на это, один из парней, сидевших напротив, хрипло расхохотался. Это был тот самый заводила, которому Чха Хён звонил.
— Говорили, ты прежним стал, мы все так ждали, а ты ломаешься как не знаю кто.
Внезапно парень осекся, протянул «А-а», и его глаза загорелись любопытством.
— Вы что, с Сахарком разбежались?
То, что он знает Ю Соль Ён, Чха Хёна не удивило. Если он и правда ходил за ней как привязанный, твердя про какой-то Сахарок, было бы странно, если б об этом не знали.
При одном лишь упоминании её имени это бледно-белое лицо, казалось, снова просочилось в его затуманенный разум. Чха Хён медленно выдохнул сигаретный дым и, словно пытаясь откреститься от этого образа, спросил:
— Кто это?
Глаза парня округлились так, что стали видны одни белки, а затем он схватился за живот и расхохотался.
Отсмеявшись, он, словно желая убедиться, что это не шутка, переспросил: «Реально расстались, что ли?». Чха Хён промолчал. Восприняв это как согласие, парень с грохотом ударил по столу и снова заржал.
Когда он наконец успокоился, в его взгляде появилось что-то мерзкое и сальное.
— Значит, теперь мне можно её трахнуть?
Рука Чха Хёна, подносившая стакан ко рту, замерла.
— Ещё в школе, она вроде и тихая была, но как пройдет — глаз не оторвать. Ты на неё глаз положил, так что я и не совался. Но как вспомню, как она на физре своими белыми ручками-ножками сверкала и тяжело дышала... у меня аж хер колом стоял. Фу-ух... Она же вроде всё ещё в том районе живёт? Я её недавно на улице видел. Надо её склеить до свадьбы, разок трахнуть и бросить, а то потом хуй... А-А-АК!
Стеклянный стакан разлетелся вдребезги о голову парня. Осколки и алкоголь брызнули во все стороны.
Те, кто был менее пьян, в шоке уставились на них, пытаясь понять, что произошло, а те, кто уже набрался до отключки, даже не повернули головы.
Парень, схватившись за окровавленную башку, начал сыпать проклятиями, но, увидев, как Чха Хён берет за горлышко перевернутую бутылку водки, в которой еще оставалась половина, мгновенно побледнел.
— Блять! П-подожди! Ты ч-чего творишь?! Вы же расстались!
— И что с того?
— Ч-что?!
Ботинок Чха Хёна с грохотом опустился прямо на стол. Ему понадобилось всего два шага по рассыпанным закускам, чтобы оказаться на другой стороне.
Сев на корточки перед перекошенным от ужаса лицом, он нежно погладил парня по кровоточащему лбу. Глаза парня панически метались между лицом Чха Хёна и бутылкой в его руке.
Человеческий страх достигает апогея тогда, когда ты предвидишь, что сейчас произойдет, и понимаешь, что физически не сможешь этому противостоять. Парень, быстро смекнувший, что сопротивление бесполезно, был не из тупых.
Так нахрена ты нёс эту хуйню и бесил меня? Из-за тебя у меня теперь настроение — дерьмо.
— Ты как-то грубо выразился. Трахнуть и бросить?
— Д-да. Я перегнул, признаю. Я всё понял, так что опусти эту штуку. А?
— С чего ты взял, что если это ел я, то и тебе можно? Не смей так обольщаться.
— Подожди... А-А-А-АК!
Убрав руку со лба парня, Чха Хён без малейших колебаний с размаху обрушил туда бутылку виски. Половина лица ублюдка, который теперь только судорожно хватал ртом воздух, словно в отключке, залилась кровью.
От бутылки осталось только горлышко в руке, алкоголь пролился, и ладонь стала липкой. От того, что эта липкость была мерзкой, Чха Хён с ещё большей яростью и жестокостью начал избивать то, что было ещё хуже.
— Угх-х! У-ух! — слабо стонал парень, принимая удары с беспомощностью трупа. Схватившись за щеку, он скорчился от боли — похоже, Чха Хён выбил ему что-то во рту.
Не обращая на это внимания, Чха Хён раз за разом хлестал его по щекам наотмашь. Кровь брызгала во все стороны, пачкая рубашку Чха Хёна.
Внезапно в комнате повисла мертвая тишина, и несколько пар глаз смотрели на них, не смея даже попытаться вмешаться. Голова парня с глухим стуком упала в лужу крови.
Он не умер. Если бы Чха Хён хотел его убить, он бы с самого начала просто воткнул осколок ему в кадык.
Достав из кармана бумажник, Чха Хён вытащил визитку и с влажным шлепком прилепил её прямо на рассеченный лоб парня.
— Звони сюда, стряси с них всё, что положено. А если всё равно будешь в обиде — приходи сам. Только в следующий раз выбитыми зубами ты не отделаешься.
Парень даже не шелохнулся, поэтому было неясно, понял он или нет, но зрители наверняка передадут ему слово в слово. В этом Чха Хён не сомневался.
Кан Чха Хён спрыгнул со стола. Из-за запоздало нахлынувшего действия наркотиков его слегка повело в сторону.
Стоило ему открыть дверь и выйти, как в уши ударила вязкая, громкая музыка. Пробираясь сквозь толпу людей, извивающихся в пьяном угаре, он увидел какую-то дверь, схватился за ручку и резко распахнул её.
Он думал, это выход на улицу, но это оказался туалет. Судя по визгливым крикам, — женский.
Ему было плевать, поэтому он зашел прямо туда. Несколько девушек с визгом выскочили вон, а остальные, сделав вид, что напуганы, остались и принялись украдкой разглядывать Чха Хёна.
Его бросало в жар, дышать было тяжело. Встав перед зеркалом, он попытался расстегнуть пуговицы рубашки, сверля себя тяжелым взглядом, но пальцы раз за разом соскальзывали.
Девушки, стоявшие сзади, начали осторожно к нему подбираться. Поймав на себе их откровенные, кошачьи взгляды, он бросил:
— Расстегните.
Ой, хи-хи, какой милашка. Перешептываясь и хихикая, они аккуратно, одну за другой, расстегнули пуговицы.
— Оппа, а ты кто? Первый раз тебя здесь вижу. Ой, у тебя тут что-то испачкано.
Рубашка была черной, поэтому кровь на ней в глаза не бросалась, вот они и болтали с ним так беспечно.
Когда пуговицы были расстегнуты, дышать стало чуть легче. Прислонившись спиной к кафельной стене, он протяжно выдохнул «Ха-а» и зачесал волосы назад.
Он избил этого ублюдка в мясо, но ярость всё равно не отпускала. Он даже сам до конца не понимал, что именно привело его в такое бешенство.
Хотя нет, он знал. Искрой, из которой разгорелось это пламя, стало то самое мгновение, когда прозвище «Сахарок» с мерзким подтекстом слетело с губ этого урода.
