Глава 26. Я буду защищать Ваше Величество (18)

Едва прозвучало холодное «мне все равно», Каллиопа вновь вскинула голову. Остальные придворные застыли, не смея поднять глаз; лишь некоторые воровато оглядывались, пытаясь угадать по лицу императора его истинные мысли.

— Я сказал: мне не важно, кто именно подлил и спрятал яд, — повторил Херейс.

— О-о, как вы можете быть столь безучастны… — всхлипнула Вторая консорт.

— Полагаю, вам всем не терпится узреть мой лик? Что ж, извольте. Поднимите головы.

По приказу Херейса люди медленно начали выпрямляться. Убедившись, что взоры всех присутствующих обращены к нему, император властным жестом положил руку на плечо Элеоноры.

Толпа охнула — даже Ио замер в изумлении.

— Должно быть, вы все гадали, по какому праву эта женщина заняла Дворец Тюльпанов. Так слушайте же: отныне Элеонора Сноу — моя избранница. Она разделит со мной бремя власти и пройдет мой путь до конца!

На этот раз в коридоре воцарилась такая тишина, что не было слышно даже дыхания. Люди замерли, ошеломленно взирая на Херейса и на Элеонору, которую тот по-хозяйски приобнял за плечо.

— А посему, — продолжал император, — каждое деяние моей спутницы отныне равно моему собственному, а любой выпад против нее — это удар по мне. И мне нет дела, попал ли этот проклятый яд в лосьон Второй консорт или в ее пищу. Каллиопа, ответь мне: есть ли хоть одна причина, по которой я не имел бы права отравить твои мази?

Причин было множество. Однако никто не посмел вымолвить ни слова. Даже Каллиопа лишилась дара речи. Будь обстоятельства иными, любой из министров или советников непременно бы заявил, что даже владыке империи не пристало опускаться до отравления чужих вещей. Но Херейс был в ярости — и это чувство было неподдельным. Залитый кровью мамулов, он сам походил на чудовище, взиравшее на людей с беспощадным презрением.

— Если еще хоть раз подобные дрязги потревожат покой дворца, я покараю и тех, кто затеял интригу, и тех, кто явился на нее поглазеть. И вот еще что, Вторая консорт. — Побледневшая как полотно Каллиопа не могла издать ни звука, но Херейс был неумолим. — Я велю затворить Дворец Роз на два месяца. И упаси тебя небо, если хоть одна прядь твоих рыжих волос покажется за его стенами.

После этого ледяного приговора силы окончательно покинули Каллиопу, и она бессильно осела на пол.

— И раз ты не сама подлила отраву в лосьон, значит, кто-то из твоих слуг приложил к этому руку. Кто это был?

Сисиль, доселе старавшаяся казаться незаметнее дорожной пыли, судорожно прижала ладони ко рту. Эта мимолетная тень движения не укрылась от взгляда Херейса. Он тяжело посмотрел на горничную и бросил:

— Казнить ее.

Сисиль рухнула на колени, ударившись лбом о камни пола.

— П-пожалуйста… молю, пощадите! Ваше Величество, помилуйте! Я никогда… клянусь, никогда больше этого не сделаю! Пощадите!

Она даже не пыталась отрицать свою вину. После этого ни у кого из присутствующих не осталось сомнений в том, кто на самом деле стоял за отравлением. Элеонора была полностью оправдана.

Херейс уже собирался уходить, когда Элеонора внезапно перехватила его за запястье. Люди затаили дыхание, ожидая, что император в гневе оттолкнет ее, но он просто обернулся.

— Я заберу эту служанку себе.

На мгновение уголок губ Херейса дернулся вверх и тут же опустился. Он осторожно взял Элеонору за подбородок, заставив толпу вновь содрогнуться от изумления.

— Вижу, ты и впрямь любишь подбирать всякий мусор.

— Неужели Вашему Величеству не будет приятнее взирать на дворец, в котором чисто и внутри, и снаружи?

Мрачная жажда крови, исходившая от Херейса, немного утихла. Он отпустил ее подбородок и коротко бросил:

— Что ж, поступай как знаешь.

***

Весть о том, что произошло у Дворца Тюльпанов, разлетелась по цитадели со скоростью лесного пожара. Однако никто из сановников так и не решился явиться к Херейсу, чтобы оспорить вопрос о будущей императрице.

На Большой площади торгового квартала, в самом сердце столицы, разверзлась бездна. Благодаря стремительным действиям императора и его рыцарей масштабной катастрофы удалось избежать, но без жертв не обошлось. Несколько человек погибли, многие получили увечья.

Херейс был в ярости от того, что пока снаружи гибли его подданные, обитатели дворца не нашли дела важнее, чем плести интриги. Даже те министры, что имели свои виды на трон, предпочли затаиться, не желая испытывать на себе гнев монарха.

Он провозгласил имя будущей императрицы в самый подходящий момент, — подумала Элеонора. Она не могла не восхититься тем, как искусно Херейс превратил даже эту ситуацию в возможность.

Какое-то время никто не посмеет перечить его воле. А когда гнев императора поутихнет и голоса недовольных зазвучат вновь, будет уже слишком поздно. Если только Элеонора сама не совершит роковую ошибку, лишить ее титула будет почти невозможно.

Вернувшись в свои покои, Элеонора посмотрела на Сисиль, которая все еще стояла на коленях, низко склонив голову. Она сохранила девушке жизнь вовсе не для того, чтобы сделать ее своим доверенным лицом. Просто Элеонора сочла смерть слишком суровой карой для той, кто безвольно исполнял приказы госпожи.

— Сисиль.

— Да…

— Тебе есть что сказать мне?

— Я виновата. Я заслужила смерть… Спасибо, что даровали мне жизнь. Спасибо, госпожа.

— Скажи мне, почему ты была так предана Второй консорт? Что она тебе обещала?

Сисиль молчала. Элеонора ожидала, что та начнет лепетать оправдания, моля о прощении, но горничная проявила неожиданную стойкость.

— Ты хранишь верность даже сейчас. Хотя Вторая консорт, не задумываясь, принесла бы тебя в жертву, если бы потребовалось. Похоже, дело не в золоте. Твоя семья в их руках?

Плечи Сисиль вздрогнули.

— Неужели ты думаешь, что я не смогу разузнать правду?

— Это было давно… Когда мы были в отчаянии, и до нас никому не было дела. Леди Каллиопа проявила к нам милость.

— И в чем же заключалась ее милость?

— Мой отец был простым грузчиком в доме Рианнонов. После несчастного случая он лишился руки, и виконт хотел вышвырнуть калеку на улицу. Но леди Каллиопа заступилась за него. Теперь он ведет счета в их доме, ему больше не нужно работать руками.

Такое милосердие со стороны Каллиопы было весьма неожиданным.

— И почему же она помогла ему?

— Не знаю. Сказала, что ей стало его жаль…

Вероятно, это была минутная прихоть консорт, но эта прихоть спасла целую семью. В этом суровом мире калеке практически невозможно найти работу, чтобы прокормить близких.

— Я бесконечно благодарна будущей императрице за то, что вы сохранили мне жизнь. Отныне я буду служить вам со всем усердием. Однако…

— Однако ты не станешь помогать мне, если я решу причинить вред Второй консорт. Так?

— Да. Простите меня.

Элеонора едва заметно улыбнулась.

— Сисиль. Неужели я похожа на человека, который жаждет крови Второй консорт?

— Но… ведь она… — Сисиль осеклась. Похоже, она испугалась, что ее слова станут свидетельством против прежней хозяйки.

— Существует древний закон: око за око, зуб за зуб. Консорт пыталась изуродовать мое лицо — я лишь вернула ей долг. И, поверь, я была весьма великодушна. Сисиль, неужели ты думаешь, я не знала, что прежде ты подливала яд в мою еду?

Сисиль склонилась еще ниже.

— Я могла бы отплатить ей тем же и убить ее, но не стала. Знаешь, почему?

— …Нет.

— Я не нахожу удовольствия в убийствах. Если крови можно избежать — я ее избегаю. Но если кто-то будет назойлив, словно мошка, что не дает покоя, в конце концов мне придется ее прихлопнуть. Ты понимаешь, о чем я?

Ответ последовал после долгой паузы:

— Даже если леди Каллиопа вновь прикажет мне, я никогда больше не сделаю ничего, что могло бы навредить будущей императрице.

— После этого позора консорт наверняка велит изгнать твоего отца из своего дома. Я же заберу его к себе. Он будет служить в землях Сноу. И все же — ты по-прежнему отказываешься идти против нее?

— Простите меня.

Элеонору устроил этот ответ. Она и не собиралась использовать Сисиль для расправы. Горничная не станет вредить Каллиопе, но и служить ей больше не будет. Этого было достаточно.

— Я не желаю, чтобы наш разговор стал достоянием чужих ушей.

— Разумеется, госпожа.

— Что ж, на этом все. Ступай и возвращайся к своим обязанностям.

Только тогда Сисиль осмелилась поднять голову. В ее глазах читалось крайнее изумление — похоже, она до последнего ждала сурового наказания или изгнания.