Контент удален!

Тряс-тряс, ву-у-у-у, тряс.

Мохва, укрывшаяся рогожей и свернувшаяся на полу, постепенно приходила в сознание из-за шума снаружи.

«Ветер… Голодно».

Когда силы совсем покидали её, сон был лучше, и она злилась, что шум ветра разбудил её. Голод делал человека по-настоящему жалким. Неважно, дул ли ветер снаружи, холодно ли было, — голод был самой мучительной болью. Она слышала истории о бедняках, умирающих от голода в неурожайные годы. Тогда это казалось ей чужим делом. Она не знала, что такое голод, не могла понять, насколько это жестокая смерть. Не знала, что зерно и мясо, которые они должны были съесть, попали ей в рот. Нет, разве она действительно не знала, что люди умирают от голода из-за тирании приспешников Чу Сонгына? Знала, но пропускала мимо ушей, потому что это её не касалось. Если несколько дней голода — это так мучительно, как же выдержали маленькие дети? Тем, кто приходил умолять о помощи, говоря, что их дети умирают от голода, Чу Сонгын приказывал вылить помои и прогнать их.

«Интересно, те дети в конце концов умерли?»

Тряс, скри-и-ип — ву-у-у-у!

Дверь открылась, и вместе с холодным ветром ворвался снег. Мохва, не знавшая, что всю ночь шёл снег, когда холодные снежинки ударили в лицо, закашлялась и с трудом села.

— Кха-кха, кха-кха!

Топ, топ.

Послышались чьи-то шаги, но у Мохвы не было сил поднять голову, и она смотрела только в пол.

— Кха-кха!

Стук.

Но едва она услышала звук чашки, поставленной на пол, как поспешно протянула руку.

Глоток, глоток.

Она дрожащими руками схватила чашку и жадно выпила. За несколько дней, проведённых в кладовке, Мохва из-за голода потеряла всякое достоинство гордой барышни. Единственной радостью стало ждать чашку рисового отвара, которую раз в день приносила Чару. Муджин велел давать ей только воду, пока не заживут раны на руках, но Чару, боясь, что она умрёт, приносила ей отвар. Благодаря этому Мохва цеплялась за жизнь.

— Ха-а, ха-а…

Выпив залпом чашку отвара, Мохва только потом перевела дыхание.

— Этого достаточно?

— !

От неожиданного мужского голоса Мохва резко подняла голову.

— Я спрашиваю, больше не хочешь?

Муджин с безразличием смотрел на неё сверху. Мохва была очень голодна. Ей нужно было что-нибудь пожевать. Нет, она хотела умолять дать ей ещё хоть этого отвара. Но…

Муджин, не спрашивая больше, схватил её за руку. У Мохвы не было сил сопротивляться, да и желания тоже. Она не хотела изнемогать от бессмысленного сопротивления. От мысли, что если она разозлит его, то лишится и этого отвара, становилось страшно. К счастью, он только размотал бинты на её руках и осмотрел ожоги.

— С этим уже можно делать что угодно.

— Да… Позвольте мне… работать.

Чтобы есть, нужно работать. Она осознала, что теперь работать, чтобы есть, — это само собой разумеющееся, и ей стало стыдно за то, что раньше она принимала еду, питьё и одежду как должное.

— Х-х!

Внезапно он схватил её за волосы и заставил поднять голову.

— Я спрашивал. Сможешь ли ты есть и работать. Если упадёшь — снова запру в кладовке. Говори прямо сейчас.

Мохва, казалось, поняла, что он хочет услышать, и осознала, что он нарочно запер её и морил голодом. Он приручал её. Делал покорной рабыней.

— Дайте мне… еды.

Эти слова дались ей легко. Муджин с довольным видом произнёс:

— Я не собираюсь быть добрым хозяином, который не морит голодом и не бьёт. Ты, похоже, уже привыкла, так что впредь никаких поблажек не будет.

Мохва кивнула.

— Да. Да…

— Рабам не дают есть досыта. И не дают высыпаться. Как думаешь, почему? Сытый и отдохнувший раб работал бы лучше.

— Не знаю…

— Сытый раб не слушается.

— ……

— Только когда голоден и измождён, начинаешь понимать человеческую речь.

Это относилось не ко всем рабам, а к ней. Мохва, которая только теперь начала понимать человеческую речь, дрожащим голосом сказала:

— Я видела не такого раба.

Это было сказано о Со Муджине. Даже став рабом, даже когда его били, как зверя, он оставался прямым и гордым. Муджин усмехнулся на её похвалу:

— То, что ты видела, — не раб.

— ?

— Разве господин Кан Ильджун взял меня в рабы?

Мохва крепко сжала дрожащие губы.

— Ты всё это время подражала мне? Если так, то ты глубоко заблуждаешься. Я никогда не считал себя рабом. У меня не было хозяина.

И правда. Перед людьми он притворялся, что взял Муджина в рабы, но Муджин знал правду. Так что Муджин никогда не был настоящим рабом.

— Но у тебя есть хозяин, держащий твой поводок. Не забывай этого.

Это был очень важный урок. Неожиданно она поняла и его, и своё положение. Мохва кивнула, и только тогда Муджин отпустил её волосы.

— Теперь руки выглядят нормально. Шить умеешь?

Муджин пришёл к Мохве не просто так.

— Да…

— Одежду сшить сможешь?

— Да.

— Я спрашиваю, хорошо ли ты это делаешь, а не пробовала ли когда-нибудь.

— Я шила одежду для… отца.

— Сможешь за несколько дней?

— Сколько…?

— Три дня? Четыре?

— Скажите точно.

— Я буду носить это через четыре дня вечером.

— Вы будете носить, генерал?

— Нужен парадный костюм.

— Если так, лучше отдать заказ в лавку…

— Он должен подходить мне, быть роскошным, но не слишком броским.

Муджин тоже ходил в лавку. Но не мог выбрать хорошую ткань — вкуса не хватало, а те, что предлагал хозяин, не внушали доверия. Все были только дорогими, будто его считали простаком. У Муджина разболелась голова, и он просто вернулся домой. Помощник Кён Интхэ даже спрашивал, не лучше ли Чару, чем генерал. Конечно, Чару, будучи рабыней, никогда не держала в руках хорошую ткань, так что не могла справиться.

— А! Тогда попросите госпожу. У неё хороший вкус, и она знает предпочтения вашей матери.

Интхэ сказал это так, будто это была отличная идея. Но Муджин нахмурился. Недавно император пытался свести его с Кан Чонён. Он не хотел связываться с ней без необходимости.

— Тогда как быть? Вокруг генерала только чёрные мужчины. Единственная благородная женщина, которая может разбираться в хорошей одежде, — это госпожа.

При этих словах Муджину вспомнилась Чу Мохва, которая когда-то была барышней, отличалась умом, разбиралась в живописи и каллиграфии и была искусна в рукоделии. Конечно, он и не думал поручать это ей. На следующий день он снова зашёл в лавку, но там сказали, что сшить за три-четыре дня невозможно, и дело кончилось этим.

Мохва озадаченно посмотрела на Муджина.

— Сможешь?

— Если буду шить день и ночь… думаю, смогу.

— Должна смочь. Раз взялась — если сделаешь небрежно, не прощу. Если результат будет плохим, рабыню, опозорившую хозяина, накажут плетьми. Всё ещё хочешь?

Муджин пригрозил, и Мохва немного испугалась, заёрзав пальцами. Но разве это не намного легче, чем носить воду или чистить навоз?

— Если поручите, я попробую.

Услышав ответ, Муджин вышел. Чару, слушавшая их разговор у кладовки, сделала обиженное лицо.

— Я тоже хорошо шью…

Ей было завидно до боли в животе, что Мохва будет шить одежду для Муджина.

— Я ни разу не видел, как ты шьёшь.

— Ну, это…

Муджин указал подбородком на Мохву за спиной:

— Накорми и вымой её как можно быстрее. Переодень и приведи ко мне.

— З-зачем? Зачем её мыть?

Муджин, заметив грязные мысли Чару, раздражённо нахмурился:

— Не могу же я взять её с собой в таком нищенском виде.

Мохва, всё ещё находившаяся в кладовке, услышав, что выглядит как нищенка, не почувствовала стыда. Но от слов «взять с собой» она удивилась, не поверила своим ушам и широко раскрыла глаза. Муджин громко сказал, чтобы она слышала:

— Поторопись. На улице много чего нужно купить.

Когда стало ясно, что она выйдет наружу, сердце Мохвы бешено заколотилось.

«Не хочу выходить».

В такой яркий день она не могла предстать перед людьми в своём жалком виде.

Пояснения к корейским выражениям:

· «Рогожа» (거적때기) — грубая циновка из соломы или тростника, использовавшаяся как подстилка или одеяло для бедняков и рабов.

·«Рисовый отвар» (숭늉) — вода, оставшаяся после варки риса, или жидкая рисовая каша. В корейской культуре считался пищей бедняков, но также использовался для поддержания сил.