Контент удален!

Со Муджин не улыбался так откровенно, как прежде. Но он с интересом наблюдал за ней. А хозяйка всё не умолкала:

— И то, что я говорила раньше, не принимайте близко к сердцу… Нет, если бы я знала, что это барышня… Разве стала бы я говорить такое при барышне?

Слова звучали будто бы извиняюще, но ни почтительности, ни фамильярности в них не было — в интонации сквозили насмешка и издёвка.

— Генерал, ну скажите же что-нибудь. Заставляете человека чувствовать себя неловко… Ох, у меня даже лицо горит.

Она самоуверенно предположила, что Муджин нарочно привёл Мохву сюда, чтобы унизить. Разве не так? Теперь Мохва не могла и близко подойти к лавке тканей, а то, что ей позволили выбрать ткань, и то, что заставили заискивать перед той, кто раньше с ней обращалась свысока, — всё это казалось частью плана Муджина. Хозяйка даже испытывала удовольствие от этой ситуации, вспоминая, как ей приходилось унижаться перед девчонкой, которая была намного младше её.

— Господин генерал занят, так что, может, я всё-таки закончу с выбором ткани?

— Ах, да. Так и надо. Нет, именно так! Ох, не следовало мне так вести себя перед генералом, но старая привычка взяла верх, и я невольно заговорила почтительно. Простите, я не привыкла.

Она поклонилась Муджину, извиняясь за то, что обратилась к Мохве с почтением. Люди были уверены, что верховный полководец взял Мохву в рабыни, чтобы отомстить. Поэтому хозяйка считала, что может сколько угодно позорить и высмеивать её перед ним. Нет, она думала, что он сам этого хочет.

— Но даже став рабыней, её капризный нрав не изменился. Она с самого начала не слушала меня. Упрямства ей было не занимать. Я думала, раз уж она стала рабыней, то лучше уж покончить с собой, но, видно, генерал хорошо к ней относится.

Муджину уже начали надоедать эти разговоры. Сначала было забавно. Он понял, почему она стояла перед лавкой, не решаясь войти. И ему было жалко смотреть, как она платит деньги торговке, а та ещё и ругает её. Как же неправильно она жила. Стоило видеть, как Мохва краснела от стыда. Но теперь слова хозяйки начали раздражать и его. Создавалось впечатление, будто он нарочно привёл Мохву сюда. Мохва, похоже, думала так же — её смущённое лицо становилось всё холоднее. К тому же «покончить с собой». Он едва вернул Мохву с того света, а тут хозяйка говорит так, будто подталкивает её к смерти. Муджин поднялся. Он не хотел ничего покупать в этом месте.

И тут:

— Вот эта подойдёт.

Мохва подошла с тканью виноградного цвета, держась так, будто ничего не произошло.

— Этот шёлк хорошо окрашен и цвет вышел очень удачным. Не самый лучший, но хороший товар. Серебряный узор неброский, в целом гармоничный, но при этом чувствуется и весомость, и нарядность. Это цвет, который позволит генералу, обычно предпочитающему сине-голубые тона, внести разнообразие без риска.

Муджин удивился, как спокойно Мохва объясняет, будто ничего не случилось, но он сам невольно увлёкся её описанием. Даже его неискушённому глазу это показалось неплохим.

— Берём эту.

Когда Муджин охотно выбрал ткань, предложенную Мохвой, хозяйка осталась крайне недовольна. Ткань, как та и объяснила, была хорошей, но не из тех, что покупают тщеславные люди, чтобы похвастаться. Раздражало и то, что из-за Мохвы не удалось продать дорогой товар, и то, что верховный полководец слушает её. Ей стало завидно и обидно.

«Может, он с ней играет, потому что она хорошенькая? Иначе с чего бы верховный полководец таскал с собой дочь врага и позволял ей выбирать себе одежду? Нет, для этого он слишком весело смеялся, когда я говорила такое. Похоже, ему действительно забавно».

И ей захотелось проверить.

— Думаю, это и правда подойдёт генералу. Кстати, генерал. Обычно раб в доме — это лицо хозяина. Если вы водите её с собой, стоит одевать её получше, чтобы это соответствовало вашему достоинству. Раз уж пришли, может, закажете и для рабыни одежду?

Муджин не хотел возвращаться в эту лавку и не собирался больше тратить здесь деньги. Тем более ради Мохвы.

— И в той одежде, что на ней, она выглядит слишком нарядно.

Когда они ушли, хозяйка скривила губы. Похоже, верховный полководец и не смотрит на Мохву как на женщину. Как же забавно, что та гордая барышня, на которую заглядывались мужчины, теперь не воспринимается даже как человек. Хозяйке не терпелось разболтать увиденное.

Мохва крепко прижала купленную ткань к груди и села в повозку. Муджин, видя, как она смотрит в пол пустым взглядом, захотел её задеть.

— Та одежда, что на тебе сейчас, не колется?

Мохва, погружённая в свои мысли, поняла вопрос не сразу и переспросила:

— А вам как было, генерал?

— Что?

— Что заставляло вас чувствовать себя наиболее жалким, когда вы были рабом? Тесная грязная комната, неудобная постель, старая убогая одежда, безвкусная еда, побои без причины? Что было самым невыносимым?

— Я не был рабом. Я же говорил. Я просто был в ярости.

— Понятно. А я… мне стыдно, что я не чувствовала, как колется ткань на моей коже.

— ……

— Я напрочь забыла, как жила, какой женщиной была. И сегодня я обрадовалась, что переоделась в чистую одежду. Мне стыдно не от того, что изменилось окружение, а от того, что изменилась я.

Муджин, видя, как в глазах Мохвы, говорящей спокойно, стоят слёзы, почему-то не смог больше спрашивать. В конце концов, сегодня он взял её с собой, потому что она была нужна ему. И он не хотел больше её ломать.

— Ну, не знаю, что там изменилось. Когда окружение меняется, тело приспосабливается. Не путай приспособление с изменением. До настоящей рабыни тебе ещё далеко.

— Вот как?

Почему-то эти насмешливые слова прозвучали для Мохвы утешением. Хотя не должны были. Ведь совсем недавно он вдоволь насмеялся над словами хозяйки, унижавшей её.

— То, что ты не изменилась, видно хотя бы по тому, как ты выбрала ткань. Мне понравилось. Пока твой вкус ещё годится.

— …Спасибо.

— Тогда, пока у тебя есть чутьё, сделай ещё одно.

— Что?

Мохва забеспокоилась: сшить бы одежду вовремя, а тут ещё что-то.

— Что подарить госпоже на день рождения?

— А…

Дорогой шёлк или золото было бы просто, но раз Муджин спрашивает даже её, значит, хочет подготовить подарок от души.

«Конечно, чтобы понравиться госпоже и облегчить себе женитьбу, подарок должен быть особенным».

Мохва вспомнила Ю Инхе из прошлого и то, что слышала о ней. Когда шли разговоры о помолвке, Чо Мирён подробно разузнала о той семье. Что любят, что не любят, какие болезни, какие увлечения. Это было не для того, чтобы позаботиться о дочери перед свадьбой. Дорогие подарки само собой, но нужно было сделать особый подарок, который придётся по душе.

«Тогда было десять лет назад, значит, сейчас ей около пятидесяти. Если у неё было плохое кровообращение в руках, сейчас, наверное, стало хуже».

Вспоминая список подарков Чо Мирён, там были в основном лекарства и чаи от простуды. Это были редкие вещи, привезённые из других стран, но их можно было купить, были бы деньги. К тому же у женщины, чей сын — великий полководец, а муж — государственный советник, не может быть недостатка в лекарствах.

— Лучше всего перчатки.

— Перчатки? Просто перчатки?

Муджин не удовлетворился ответом, к которому Мохва пришла после раздумий.

— Госпожа, кажется, страдает от того, что у неё мёрзнут руки.

Услышав это, Муджин вспомнил, что госпожа то и дело потирала руки или носила перчатки.

— Откуда ты знаешь?

— Случайно слышала раньше.

— Да? Но у неё наверняка много перчаток.

— А разве с другими вещами не так? У неё всё есть. У таких людей не бывает недостатка.

— Но перчатки — вещь, которую легко износить и выбросить.

— Вещь можно выбросить, но подарок генерала она запомнит надолго. Говорила ли госпожа когда-нибудь генералу, что у неё мёрзнут руки?

— Нет.

— Вот именно. Она подумает, что генерал случайно заметил, как она растирает холодные руки, и запомнил это, позаботился. Она будет тронута и благодарна. И каждый раз, надевая перчатки, будет вспоминать заботу генерала, так что не сможет легко их выбросить.

Судя по впечатлению, которое госпожа произвела на Мохву, она из тех, кто ценит человеческое тепло больше богатства.

— Думаешь?

— Это лишь моё мнение, но подарок делаете вы, генерал, так что подумайте сами.

Мохва подумала, что сама подарила бы такой подарок. Вспомнился вышитый платок, который она старательно готовила для Чу Сонгына, когда считала его отцом. Она была непритязательным ребёнком, который хотел кому-то сделать такой подарок и получить такой же. Но с какого-то момента её стали называть гордой, холодной и капризной барышней. Если бы нашёлся кто-то, кто принял бы тот вышитый платок, может, и сейчас, в том же положении, нашлись бы люди, которые её пожалели. От этой мысли Мохве стало немного горько.