1 - 30
Повозка остановилась у дома. Мохва, едва выйдя, низко поклонилась Муджину и, прижимая к груди шёлк, поспешила удалиться, словно спасаясь бегством.
— Куда собралась?
Муджин окликнул её.
— А?
— Собираешься шить одежду, не сняв мерки?
— Ах…!
Муджин повернулся и направился в свою комнату. Мохва, помявшись, медленно пошла за ним, прежде чем он успел поторопить её снова.
В просторной комнате было прохладно. Даже без хозяина её обычно хоть немного протапливали, но здесь не было ничего, кроме отсутствия ветра — воздух почти не отличался от уличного. И атмосфера была безлюдной, будто здесь никто не жил. Комната без украшений и книг — казалось, в ней только спят.
Её собственная комната была сейчас вдвое больше этой. И там было полно музыкальных инструментов, на которых она любила играть, а стены украшали её собственные картины. Инструменты и тушечницы были дорогими, но остальные роскошные вещи принадлежали не ей. Дорогие вазы и декоративные шкафы по всему дому расставила Чо Мирён. Это было не для неё. Это была забава — покупать дорогие вещи и тщеславие — выставлять их напоказ.
И история о том, что она была настолько привередлива, что ела только измельчённое мясо, тоже была смешной. Так учила Чо Мирён. «Не ешь вдоволь. Некрасиво смотреть, как жуёшь мясо, поэтому бери понемногу измельчённого и клади в рот». Она говорила, что как дочь Чу Сонгына должна быть образованной, чтобы её выгодно продали. А то, что она отказывалась носить колючую ткань, — такого никогда не было. Дорогая ткань кололась — видимо, кто-то присвоил часть денег. Она указала на это, и, похоже, та разболтала.
Глядя на эту пустую комнату, Мохва снова вспомнила об этом. Её переполненная комната тоже была не чем иным, как пустой — в ней почти не было вещей, хранящих её волю и её желания.
— Так и будешь стоять? Похоже, у тебя полно времени?
Мохва отогнала мысли. Всё это в прошлом, и ничего не вернуть, не исправить.
— Пожалуйста, разведите руки.
— А верёвку?
— Этого достаточно.
Мохва приложила свёрнутый шёлк к его разведённым рукам. Раз, два, три… Руки длинные, плечи и спина широкие. И ноги, и рост — всё большое.
— Разве не нужно записать?
— Не нужно. Я всё запомнила.
— Говорили, ты умна. Ни один слух не оказался ложным.
— ……
Если все слухи о ней правдивы, то и слова той хозяйки лавки были верны. Мохве послышалось именно так. Вероятно, она и имела это в виду. Но Мохва сделала вид, что не слышала, и развернула шёлк.
— Нужно измерить обхват груди.
Она встала перед ним лицом к лицу и завела руки за спину. Прикладывая шёлк, она почувствовала, что её грудь вот-вот коснётся его тела. Это мгновение неловкости было неприятным. Она боялась, что её дыхание коснётся его кадыка, и не смела выдохнуть. От этого в горле запершило, и Мохва не выдержала — закашлялась.
— Кха-кха, кха-кха… Простите.
Она поспешно отвернулась, но кашель не прекращался.
— Давайте… снова.
Концы шёлка встретились в её руках перед его грудью. Муджин украдкой опустил голову и посмотрел на её макушку. Уши её покраснели — то ли от кашля, то ли от жара. Мохва опустила руки и скрестила их на талии. Из-за того дня она старалась не смотреть ниже пояса мужчины. На самом деле Муджин волновался больше неё. От её прикосновений, скользящих у пупка, у него невольно напрягся низ живота. Он покосился на её макушку, измеряющую обхват талии. И тут она вдруг опустилась на одно колено.
— !
Муджин, удивлённый странной позой, хотел отступить, но рука Мохвы коснулась его бедра. Он сразу понял, что она собирается измерить бедро, но в этот момент низ живота отяжелел и заныл. Это не было желанием овладеть ею, как в тот день. Ему захотелось обнять её. В тот день он хотел её сломать. Сейчас он подумал, что так нельзя.
«Ведь она шьёт мне одежду».
Наверное, поэтому. Разве есть причина чувствовать вину за то, что он унижает свою рабыню, дочь врага, дерзкую, наглую женщину?
— Ещё нет?
— Всё готово.
Мохва тоже хотела поскорее закончить и поспешно встала.
— Точно всё запомнила?
— Да.
— Иди.
— Да.
Отпустив Мохву, Муджин сморщился и вздохнул.
«Зря я велел шить одежду».
Весь день он чувствовал неловкость от её мрачного лица и кашля. Поэтому, пока одежда не была готова, он не искал Мохву и не приближался к ней.
***
Чару в последнее время не спала из-за Мохвы. Раньше неуклюжая Мохва работала допоздна и уходила рано утром, так что они почти не бывали в одной комнате вместе. Теперь Мохва проводила в этой комнате больше времени, чем Чару. Целыми днями сидела взаперти и шила, не выходя на холод, и кашель почти прошёл. Но Чару часто просыпалась из-за мерцающего огонька лампы. И всё же не могла ворчать — ведь та одежда предназначалась Муджину.
Сегодня Чару тоже проснулась и увидела Мохву, спящую у стены с шитьём в руках.
— Эй! Если спать, то надо было свет погасить!
От окрика Чару Мохва тут же проснулась.
— А? Ах! Я нечаянно заснула.
— Нечаянно? Просто спи! Ночью поспи, а днём сделаешь!
— Её нужно надеть завтра. Он сказал, что придёт вечером и заберёт, так что надо спешить.
— Сделай грубо, грубо. Времени нет, а ты так мелко шьёшь. Ох, тоска.
Чару завидовала, что Муджин поручил шитьё Мохве. Поэтому, когда та заснула, она рассмотрела её работу — посмотреть, насколько хорошо та шьёт. Но стежки были частые и ровные, как мелкий рис. Она ловко кроила и резала ножницами, и Чару поняла, что такой мастерице она и в подмётки не годится. Зависть прошла. Но появилось подозрение.
«Уж не хочет ли она этим шитьём понравиться нашему генералу?»
Мысль, что Мохва соблазняет Муджина, чтобы получить свободу, разозлила Чару.
— Стараешься? Зачем? Ты ведь сделала ему больно и разрушила его семью. На что ты надеешься?
— ……
Мохва на мгновение замялась.
Если честно, эту одежду она хотела сшить как можно лучше. Он не жил рабом. Но жил так, что ничем не отличался от раба, и мука от убийства его семьи была такой, какую она не смела даже представить. Ведь Чу Сонгына ещё не поймали. Теперь она не думала, что несправедливо страдает, потому что отличается от них. Она не понимала, что её кормят, и покорно ела, как домашний скот, — и решила принять это. Пусть эта одежда хоть на миг заставит его забыть о жалких временах. Пусть все забудут тот ужасный, полный злобы облик раба Муджина — хотя бы в день, когда он наденет эту одежду.
— Вы же сказали, что если одежда не понравится, то высечете.
Муджин действительно так говорил, так что это была не ложь.
— Вот как?
Чару с легкой досадой наблюдала за шитьём Мохвы.
«Может, мне всё испортить?»
Ей хотелось увидеть, как Мохва плачет и умоляет под плёткой.
«А если узнают, что это я?»
Простит ли генерал? Похвалит?
Подумав немного, Чару цокнула языком и отвернулась.
«Эту одежду ведь генерал будет носить».
Ей не хотелось, чтобы генерал попал в неловкое положение из-за того, что она хочет увидеть наказание Мохвы. И, честно говоря, Чару хотела увидеть, как будет выглядеть эта блестящая виноградная ткань, когда её закончат. Желание увидеть генерала в этом наряде было сильнее желания мучить Мохву. Для Мохвы это было большой удачей.