Хён Вон Джон довольно заботливо относился ко мне, называя своим единственным будущим наследником, но для меня это внимание было лишь омерзительным и раздражающим. Единственным утешением было разве что избавление от физического и словесного насилия, которому я подвергался со стороны той женщины.

Я не был ласковым сыном, и Хён Вон Джон, поиграв со мной в ту же фальшивую привязанность, что когда-то разыгрывал с той женщиной, вскоре потерял ко мне интерес. Наши отношения отца и сына естественным образом стали хуже, чем у чужих людей.

Мун Гён Хе обращалась со мной как с пустым местом. Ни разу не взглянула в глаза, ни разу не сказала доброго слова. Прислуга, напротив, была вежлива до чрезмерности, но, оглядываясь на хозяйку дома, относилась ко мне отстраненно и прохладно.

Под предлогом того, что новость о внебрачном сыне вызовет проблемы, меня записали в племянники Хён Вон Джона, хотя этот секрет знали все, кому нужно, просто предпочитали помалкивать.

Единственным, что мне понравилось в этом доме, были книги, которыми Хён Вон Джон плотно уставил свой кабинет, чтобы создать себе образ интеллектуала для прессы. Большую часть времени дома я проводил, запершись в этом кабинете, куда сам хозяин заглядывал от силы раз в месяц.

Возможно, чтобы оправдать свой диплом престижного инженерного университета, половина книг в кабинете была посвящена компьютерам и программированию. И хотя я просто читал текст, эти знания намертво врезались мне в память.

Когда я ради интереса сел за компьютер и попытался применить вычитанное на практике, то понял, что у меня к этому врожденный талант.

Однако, каким бы талантом я ни обладал, всё мое будущее уже было предопределено этими людьми. Я должен был жить по их плану, поэтому не видел смысла как-то проявлять свои способности. Таланты бессильных, незрелых подростков обычно тихо хоронят в тени алчных взрослых. Так я начал учиться сдаваться, отпуская одно за другим.

Даже в школе мне велели общаться только с теми, кого выберет семья. Естественно, я не мог найти общий язык с этими ничтожными выскочками, которые, едва открыв рот, сводили всё к деньгам, в то время как я, словно инопланетянин, внезапно приземлился в доме Хён Вон Джона. Я не скрывал своего раздражения, и они, как правило, считали меня заносчивым придурком.

Когда человек попадает в незнакомую среду, он автоматически учится выживать в ней. С какого-то момента идеальная дежурная улыбка и в меру вежливый, но не слишком дружелюбный тон стали моей второй натурой.

Взрослые приходили в восторг от того, какой я не по годам спокойный и вежливый. Парни, к которым я научился находить подход и с которыми общался по своему выбору, естественным образом отдали мне лидерство в своей утомительной иерархии, но при этом побаивались меня. Девочки всё так же надоедливо липли, но из-за невидимой стены, которую я воздвиг вокруг себя, не могли приблизиться больше дозволенного.

***

Новости о той женщине дошли до меня, когда я перешел в среднюю школу. Вернувшись домой раньше обычного, я случайно услышал голос Мун Гён Хе, разговаривавшей по телефону в гостиной.

— Да как он смеет. Председатель Хён мне и пискнуть не посмеет. Забыл, сколько пользы ему принес проект «Линия Хосон», как он смеет.

— …

— Тем более, теперь, когда сын переехал в наш дом, эта женщина стала абсолютно бесполезной.

Я молча стоял у арочного входа в гостиную и слушал. «Эта женщина». Наверное, та самая, которую я знал. Внимание невольно приковалось к разговору.

— Что? Занимает деньги? Где?

Ее смешок был резким и колючим. Моя рука, сжимавшая лямку рюкзака, напряглась. Настолько всё плохо, что ей приходится занимать деньги?

— Это уже переходит все границы. Как можно жить такой жалкой, грязной жизнью. Звонит каждые несколько дней, меня уже тошнит от этого.

Жалкая жизнь. Эти слова не были направлены в мой адрес, но почему-то внутри словно что-то резануло. Где именно — я и сам не знал. Я просто не понимал, почему слова, вонзающиеся в ту женщину, причиняют боль мне.

— Засунь ее в какую-нибудь психушку. Чтобы больше от нее никаких проблем не было.

Ее холодный голос не знал пощады.

— У тебя же есть профессор Син. Эта женщина всё равно уже давно спятила в край. Даже диагноз выдумывать не придется, просто пиши: тяжелая стадия…

Разговор внезапно оборвался. В наступившей тишине я вдруг понял, что моя удлинившаяся тень уже легла на пол гостиной. Со вздохом шагнув внутрь, я увидел Мун Гён Хе, которая, пронзая меня взглядом, быстро завершила звонок.

— Пришел — так заходи, чего подслушиваешь, как крыса.

Она пыталась говорить спокойно, но то, что она заговорила со мной первой, было явным признаком ее растерянности. Снова поразившись ее способности до последнего сохранять невозмутимое лицо, я лишь слегка поклонился. Мун Гён Хе скривила уголок губ.

— Слышал?

— …

— Я спрашиваю, отвечай.

— Да.

После моего короткого ответа Мун Гён Хе нервно достала сигарету и прикурила.

— Вот и хорошо. Всё так, как ты и слышал. Та женщина, которая называется твоей матерью, окончательно сошла с ума.

— …

— Она тебя ищет. А мы ведь специально устроили тебя в школу в хорошем районе. К тому же сейчас у нас на носу поглощение дочерних компаний, мы ведем теневые переговоры. Лишний шум нам ни к чему, понимаешь?

Ее движение, когда она стряхивала пепел, было таким изящным и равнодушным, словно она говорила об уборке мелкого мусора.

— Твой отец из-за какой-то жалкой привязанности к прошлому не может поступить с ней жестко.

— …

— Значит, убирать за ним это дерьмо придется мне. А что делать.

Фу-ух. Выпустив сигаретный дым сквозь красные губы, Мун Гён Хе усмехнулась.

— Если у тебя к ней тоже осталась какая-то жалкая привязанность — сходи повидайся. Хотя, если после того, как она тебя так избивала, у тебя еще что-то к ней осталось, это уже проблема.

Взяв ручку со стола, Мун Гён Хе небрежно черканула что-то в маленьком блокноте и бросила его к моим ногам. Я молча посмотрел на брошенный листок бумаги.

***

Оказавшись перед домом той женщины, я, кажется, испытал легкий шок. Куда она дела все те огромные деньги и брендовые вещи, которые ей давал Хён Вон Джон? По адресу, который дала Мун Гён Хе, передо мной предстал ветхий, уродливый дом.

Растерявшись, я подумал, что ошибся адресом. Я еще раз сверил табличку на старых воротах с запиской, но всё сходилось. Пока я в замешательстве стоял там, кто-то ко мне обратился.

— Эй. Кого ищешь?

Сутулая женщина с раздраженным лицом, видимо, хозяйка дома, перестала мести двор и уставилась на меня.

— А, нет… кажется, я ошибся адресом.

Пробормотав это, я попятился от ворот. Да, наверное, я ошибся. Эта женщина всегда с мечтательным лицом твердила, что до конца своих дней будет жить только в элитных квартирах. Я уже развернулся с чувством смятения, когда…

В конце переулка показалась женщина, тощая, как скелет, бредущая с пластиковым пакетом в руках. За моей спиной послышался скрежет зубов хозяйки.

— Ах ты ж… Ох. Сил моих нет. Опять за выпивкой ходила, дрянь этакая.

«Дрянь этакая». Эта женщина, которую назвали даже без малейшего уважения, выглядела до неузнаваемости изможденной и жалкой. Я, не моргая, смотрел на нее, пока она волочила ноги в разорванных, стоптанных шлепках.

Женщина, которая, когда избивала меня, казалась мне такой огромной и страшной, теперь была настолько исхудавшей, что, казалось, от легкого толчка безжалостно покатится по этому переулку.

Идущая с опущенной головой и спутанными длинными волосами, похожая на ходячий труп, она вдруг заметила меня и резко остановилась. Потухшие глаза, в которых не было ни капли жизни, словно по волшебству заблестели. Пластиковый пакет выпал из ее рук, и раздался громкий звон бьющегося стекла.

— Ох! Ты посмотри на нее! Что творит! Убери всё это немедленно, слышишь?!

Резкий голос хозяйки больно резанул по ушам. Но ни я, ни та женщина совершенно ее не слушали.

— Джун, Джун-и… Си Джун-а.

— …

Женщина, шатаясь, бросилась ко мне, едва не падая на каждом шагу. Застыв от шока при виде ее состояния, я не мог пошевелиться, и она схватила меня за руки.

А-а-а… У-у-у… Х-хы-ы-ы…

Ее лицо исказилось, и из груди вырвался странный, надрывный плач. То ли ноги у нее совсем ослабли, то ли что, но женщина почти рухнула передо мной на колени, цепляясь за мои руки и рыдая.

— Мой малыш… Джун-а, сынок. Мама… прости маму. Мама…

От ее губ разило жутким перегаром. Увидев ее лицо, исхудавшее настолько, что скулы заострились, а щеки ввалились, мне вдруг стало до дрожи страшно. В те дни, когда эта женщина напивалась до такой степени, что не могла держаться на ногах, она всегда избивала меня без всякой жалости.

— Сынок, где… где ты был. Мама… я так по тебе скучала…

Казалось, где-то на самом дне ее души всё же сохранились остатки материнского инстинкта, в которые я уже не верил. Ее руки, ощупывающие мое тело, которое значительно выросло с нашей последней встречи, были жалкими и отчаянными. Я дрожал, вбирая в себя эту невероятную сцену, когда ее рука потянулась к моему лицу.

— Си Джун-а-а… Давай жить с мамой… Мама…

Над тянущейся ко мне рукой тенью нависло воспоминание о жестокой руке, которая когда-то безжалостно била меня.

«Это, это лицо. Лицо, которое точь-в-точь как у этого ублюдка, вот в чем проблема. Ты, ты и твой папаша…»

ХЛОП.

Дрожащими руками я грубо отшвырнул тянущуюся к моему лицу руку той женщины. Я в панике отшатнулся назад, и лицо женщины со звоном рассыпалось, словно разбитое зеркало, исказившись от шока и отчаяния.