Мне исполнилось девятнадцать, а ей — восемнадцать.

С какого-то момента я привык наблюдать за ней издалека. Она напоминала мне самого себя в средней школе, словно я смотрел в зеркало. И, пожалуй, это было моим единственным утешением в жизни, которая стремительно погружалась во мрак.

— Ишь какие. Как призраки чуют, когда я вкусняшки приношу.

Хан Са Юль не могла просто пройти мимо уличных кошек на тропинках; она всегда носила с собой что-нибудь для них. Когда кошки, пытаясь польстить ей, терлись маленькими головами о ее руки, она улыбалась таким драгоценным, светлым лицом. Это лицо с легкой улыбкой в тени деревьев было настолько красивым, что у меня замирало сердце.

Она умеет так улыбаться.

Глядя на ее лицо, я сам не замечал, как начинал улыбаться в ответ.

***

В то время мне нравилось читать стихи.

Когда целыми днями пялишься в экран, забитый сложными командами, английскими буквами и цифрами, наступает момент, когда кажется, что даже обычные слова распадаются на части и впиваются в тебя, как осколки.

Стихи были другими. Это сокровенные чувства, переданные несколькими короткими, емкими фразами. Читая их, я чувствовал, как разбитые и размытые буквы снова обретают четкость и впитываются в меня изящно ограненными словами. Заходить в школьную библиотеку, чтобы почитать такие строки, было одним из моих маленьких хобби, и тот день не стал исключением.

Накануне я до поздней ночи взламывал пароли в секретных базах данных одной корпорации по приказу Хён Вон Джона, а потом с опозданием сел за уроки перед экзаменами и уснул только в четвертом часу утра. Тошнотворные воспоминания прошлого вечера отбили всякий аппетит, поэтому вместо обеда я выбрал побег в библиотеку.

Если не считать периода экзаменов, в это безлюдное место почти никто не заходил. Ища тихий угол, чтобы передохнуть, я заметил между книжными стеллажами ту самую девушку. Она заснула, прислонившись к книжной полке. Хан Са Юль.

Словно околдованный, я подошел к ней.

Книга, небрежно лежащая на коленях, и прямые, белые ноги. Бессильно откинутая назад голова. Разметавшиеся длинные волосы.

Лучи послеполуденного солнца едва просачивались сквозь густую, сочную зелень за окном, рисуя на ее бледной щеке причудливые узоры из света и тени.

Слегка наклонив голову, я посмотрел на книгу, лежащую у нее на коленях. Название, написанное мелким шрифтом внизу. «Мое дерево апельсина-лимы». И строчка, которой касались ее белые пальцы, отчетливо врезалась мне в глаза.

«Я ничего не жду. Тогда не будет и разочарований» ¹)

1) Ж.М. ди Васконселус, «Мое дерево апельсина-лимы».

Я вспомнил, как она, ощетинившись шипами, никого не подпускала к себе. Даже книги она читает такие же, как она сама, — подумал я и невольно усмехнулся. В этот момент она слегка нахмурилась из-за солнечного луча, который упорно щекотал ее ресницы.

— …

Я секунду посмотрел на ее сморщенную переносицу и сел рядом. Из-за моего крупного телосложения солнечный свет, падавший на нее, сменился тенью. От нее исходил легкий цветочный аромат шампуня. Тот самый, который тогда показался мне запахом цветущей вишни. В груди почему-то слегка защекотало.

Я долго сидел рядом с ней, укрывая ее своей тенью. Всякий раз, когда этот тонкий аромат щекотал мне нос, а от ее локтя, находившегося так близко, что мы почти касались друг друга, исходило слабое тепло, мне на ум приходили все самые трепетные и нежные слова на свете.

В тот день мне не нужно было читать стихи.

***

Наша встреча в зале игровых автоматов была чистой случайностью.

— Вы впервые в зале автоматов?

Она влезла без очереди, но даже не подозревала об этом и смотрела на меня с таким обиженным лицом. В ее светло-карих глазах, полных искреннего недоумения, плескался чистый свет. Как у нее могут быть такие глаза. Глаза, которые на свету казались почти цвета хаки, были настолько чистыми и большими, что смотреть в них прямо было как-то неловко.

Она, забыв обо всем, наблюдала за тем, как я играю, а потом выдала комплимент, который прозвучал довольно мило.

— Для человека, который смотрел как завороженный, оценка что-то слишком скупая.

— Кто тут смотрел как завороженный…

Когда она от смущения отвернулась, мне открылась ее необычно белая шея. Хочу прикоснуться. Стоило мне только подумать об этом, как моя рука — словно я сошел с ума — потянулась к ней сама собой.

Когда пальцы коснулись невероятно гладкой кожи, у меня перехватило дыхание. Я медленно провел рукой от линии челюсти вниз, по мягкой коже, глядя ей прямо в глаза, зрачки которых от паники расширились.

— Кажется, вот настолько. Причем с открытым ртом.

Мой голос прозвучал более хрипло, чем обычно.

Слегка приоткрытые губы были особенно красными. Она вроде бы даже не красилась, так откуда такой цвет? А эти ровные, белые зубы. Глядя на это, у меня почему-то пересохло во рту.

Что это за чувство.

К счастью, в этот момент Хан Са Юль отстранилась. Чувствуя, как в горле пересохло и запекло, я бросил какую-то бессмысленную фразу, высыпал оставшиеся монеты ей в ладонь и ушел.

Сумасшедший ублюдок. Я мысленно обматерил сам себя. Сердце билось как бешеное. На кончиках пальцев, казалось, всё еще оставалось ощущение этой нежной, белой кожи, и я машинально потер пальцы, которыми к ней прикасался.

В ту ночь мне впервые приснилась Хан Са Юль.

***

— Всё равно!

— …

— Для дедушки я просто украшение. Вы же и сами всё прекрасно знаете.

— …

— Ни для кого на свете мнение окружающих не имеет такого значения, как для него. Всё это — просто ради поддержания идеального имиджа перед людьми, а меня просто используют для этого.

— …

— Отношения дедушки со мной сводятся именно к этому, так что не нужно больше этих бесполезных…

В том переулке она показала мне свою слабость. Это был второй раз, когда она меня заметила. Обернувшись на шорох, она побледнела от шока.

Тогда я всё понял. То, что она так тщательно пыталась скрыть, было той самой грязной стороной жизни, которая была пугающе похожа на мою собственную.

Ненависть и обида на человека, с которым тебя связывает общая кровь. В тот момент, когда я обнаружил эту рану, которая, должно быть, гноилась внутри нее, потому что она никому не могла о ней рассказать, вместе с сочувствием ко мне пришла горькая радость. Радость от осознания того, что мы несем в себе одинаковую боль.

Глядя на ее глаза цвета светлого ореха, полные слез, я, как сумасшедший, поймал себя на мысли, что эти глаза невероятно красивы.

То, что я потащил ее в зал автоматов, было чистым порывом.

Когда я осознал, что в ее взгляде, устремленном на меня, кроется некая симпатия, мои сомнения испарились. Я взял ее за руку, показал, как управлять джойстиком, придвинулся ближе, чтобы объяснить. И всё это время сладкий аромат ее шампуня, проникающий в мои легкие, дурманил голову.

Перехватив управление, пока она сидела напряженная как струна, я случайно поймал ее взгляд. Увидев это беззащитное лицо, неподвижно смотрящее на меня, я едва не совершил ошибку — мне до безумия захотелось ее поцеловать. Чтобы прийти в себя, я потер лицо, и она посмотрела на меня с недоумением.

В горле пересохло так, что казалось: если я ничего не закину в рот, я просто свихнусь. Я вытащил из рюкзака конфету и развернул ее. Я начал понимать курильщиков, которые тянутся за сигаретой каждый раз, когда их накрывает.

Она была из тех, кто давно закрыл свое сердце из-за старых ран, немного сторонилась людей и в целом казалась колючей. Мне было жаль видеть, как этот защитный механизм не дает ей легко протянуть кому-то руку или подойти ближе.

Почему она плакала? Я сходил с ума от любопытства, но не стал спрашивать, раз она сама молчала. Но к моему удивлению, Хан Са Юль сама начала рассказывать о себе. Видимо, ей было уж слишком тяжело держать это в себе.

Хотя в ее рассказе было опущено много деталей, я, проведший свое детство в подобном болезненном болоте, легко догадался, о чем она говорит. Это отвращение к собственной крови и чувство мерзкого презрения к самому себе за то, что приходится от нее зависеть. Эта усталость от необходимости доказывать, что ты не такой, как они, и желание выстроить стену между собой и остальными.

Конечно же, Хан Са Юль ни в чем не была виновата. Скорее наоборот — она отлично справлялась со своей жизнью, сохраняя объективность. В отличие от меня, который уже давно пропитался этой грязью.

— Чувствовать вину нужно только тогда, когда сам совершил ошибку. И извиняться — тоже.

— …

— Живи своей жизнью. Хочешь заводить друзей — заводи.

Слова утешения, которые я ей сказал, на самом деле были наполовину адресованы мне самому. Это была поддержка для меня, того, кто, несмотря на то что был растоптан и сломлен под опекой родителей, которые не имели права так называться, всё равно продолжал упрямо расти.

Пусть мои ценности и были искажены Хён Вон Джоном, это была крошечная надежда на то, что однажды я смогу жить так, как захочу сам.

— Если ты будешь зажиматься, хотя ничего плохого не сделала, они будут судачить еще с большим удовольствием.

— …

— Не давай им повода.

Глядя на ее лицо, которое просветлело и улыбнулось в ответ на эти слова, я так долго на нее смотрел, что ее щеки легко покрылись румянцем. При виде этого у меня в горле пересохло, несмотря на леденец во рту.

***

— Открой.

Однажды Хён Вон Джон, вызвав меня к себе, протянул мне белый конверт, словно подавая милостыню. Холодно посмотрев на его отвратительную рожу, я открыл конверт и не смог сдержать горького смешка. Несколько чеков по 10 миллионов вон.

— …И что это?

— За работу нужно платить, независимо от того, родственники мы или нет. Благодаря тебе мы избежали кучи проблем. Молодец.

Его тон был таким, словно он разговаривал с подчиненным. Казалось, он вообще не осознавал, в какую грязную яму столкнул собственного сына.

— Мне не нужно.

— А, бери. На будущее: когда займешь мое место, тоже усвой это правило — за результаты всегда нужно платить.

— …

Долго глядя на белый конверт, я подавил приступ тошноты, швырнул его в рюкзак и вышел из дома Хён Вон Джона. Мои виски так пульсировали, словно кто-то втыкал в них острые иглы, что, едва переступив порог, я пошатнулся и оперся о стену.

Мне отчаянно нужен был выход. Я хотел хоть как-то отвлечься от этого момента, поэтому поздно вечером пошел в зал автоматов и долго убивал там время. Как бы я ни старался, мое дерьмовое настроение не улучшалось, и я чувствовал невыносимое отвращение к собственному лицемерию.

— Что вы тут делаете в такое время?

В самый худший момент моей жизни она снова появилась передо мной, как по волшебству.

— В прошлый раз вы подняли мне настроение, так что я тоже хочу отплатить вам добром.

Позволив ей вести себя за руку, я оказался в каком-то незнакомом магазинчике и выпил слаш, который не пробовал со времен начальной школы. Апельсин и виноград. Я терпеть не мог, когда вкусы смешивают, но этот, как ни странно, оказался довольно вкусным.

Она смотрела на меня снизу вверх, как щенок: «Ну как? Вкусно же? Скажите, что вкусно». Эти глаза, сияющие ожиданием, были такими милыми, что я едва не расхохотался.

— Давайте поиграем вот в это.

Сказав это, она показала монетку, которую, по ее словам, берегла с тех самых пор, как я ей ее дал.

В этот момент ветерок с запахом травы прошелся между нами. Ее глаза, слегка сузившиеся в естественной улыбке. Мягкая линия ее красных губ. Монетка на тонкой, белой ладони.

И она улыбнулась.

— Говорят, за 300 вон можно купить удачу.

Она улыбалась чисто и звонко, как капля воды.

***

Са Юль-а.

Мое дно гораздо грязнее и глубже, чем ты можешь себе представить…

И я не хочу, чтобы ты о нем знала.

***

Был день, когда я раз в неделю выводил эту женщину из больницы на прогулку. Обычно я забирал ее после уроков, но в тот день мне сообщили из больницы, что с самого утра она устраивает такие истерики, требуя отпустить ее, что с ней никто не справляется. Мне пришлось отпроситься из школы.

Пытаюсь накормить — «Не хочу». Предлагаю пойти куда-нибудь — «Не хочу». Она как попугай повторяла только одно слово, и, не желая с ней препираться, я отвез ее домой. Видимо, ее вкусы тоже деградировали до уровня ребенка: стоило дать ей пакет конфет и включить музыкальную передачу, как она весь день сидела довольная, не отрываясь от экрана.

Иногда она заходила в мою комнату, разглядывала кубки на полках и радостно смеялась, как ребенок. Это были награды за различные программы, которые я придумывал и с которыми побеждал на конкурсах.

Интересно, понимает ли она, что мой талант, принесший эти награды, сейчас используется самым омерзительным образом?

— Ты и правда крутой и потрясающий. Это всё ты выиграл?

— Угу.

— А мой малыш тоже очень умный. Ты же не видел моего сына?

Эта женщина, сияя от гордости, хвасталась мной… передо мной же. Подавив горький смешок, готовый сорваться с губ, я подыграл ей, как делал это уже много раз:

— Угу. Наверное, он очень красивый.

Улыбающаяся женщина вдруг резко исказилась в лице.

— Мой сыночек. Я хочу его увидеть.

— Что?

— Мой сын… Мой малыш. Мой Си Джун. Он же еще совсем ребенок. Но куда они его забрали…

Она сидела прямо передо мной и спрашивала, куда делся ее сын. В такие моменты мне казалось, что я лечу в такую пропасть, у которой нет дна, и от этого мне порой становилось трудно дышать.

В этот момент в ее глазах вспыхнул ледяной, пугающий блеск, и она резко вскочила на ноги. Когда она начинала вести себя так, нужно было срочно дать ей то, что она хочет.

Как ни иронично, больше всего она любила тот самый набор леденцов, который я обожал в детстве.

Я совсем забыл, что обычно покупал несколько пакетов про запас, и они внезапно закончились. Со вздохом я взял ее за плечи и строго наказал:

— Я ненадолго выйду. Сиди дома. И ничего не трогай.

Когда она приходила, я прятал в ящики под замок все острые предметы, тряпки и всё, что могло загореться. Только так можно было хоть как-то предотвратить ее безумные выходки. Я позвонил домработнице, которая жила поблизости.

— Госпожа Ким. Мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы ненадолго подойти?

Оставив всё на нее, я вышел из дома. Ничего же не случится, — подумал я. И это стало фатальной ошибкой.

Я долго искал ее и наконец нашел на скамейке у аллеи, ведущей из комплекса в парк. Я не знал, где она успела походить босиком, но ее черные от грязи ступни уже были в царапинах.

…Ах, как же меня всё это достало. С трудом подавив гнев, я присел на корточки перед скамейкой, на которой она сидела. Женщина, яростно грызшая ногти, посмотрела на мое лицо и вдруг закричала так, словно у нее начался припадок:

— Хё-Хён. Хён Вон Джон! Хён Вон Джон!

С моих губ сорвался жесткий смешок.

— …Что? Кто-кто?

Крэк. Я услышал, как внутри меня что-то разбилось вдребезги.

— Ты. Ты. Ты выглядишь точь-в-точь как тот ублюдок. Сукин сын. Паршивец. Ублюдок. Грязь. Грязь!

Когда я попытался ее поднять, она вдруг начала неистово царапать мне руки. Но к такому я уже привык. Мне нужна была хотя бы физическая боль, чтобы окончательно не сойти с ума.

Чем она была так недовольна? Я просто отдался на милость ее очередному приступу безумия и ждал, пока она не успокоится. Я пытался ее утихомирить, но в тот день она никак не унималась. Мы так и боролись какое-то время, когда…

Невероятно, но прямо передо мной стояла Хан Са Юль. С влажными глазами, словно готовая расплакаться в любую секунду. В этот момент, который казался мне адом, сочувствие, переполнявшее ее глаза, было таким сладким, что я горько усмехнулся.