Как я исцелял ее раны, так и она вытащила меня из грязи.

Мне было интересно, какой была Хан Са Юль в десять лет, какой — в пятнадцать. Твое время, которое текло без меня. Мне было жаль упущенного времени, но я был бесконечно рад, что после долгого отсутствия ты появилась рядом со мной. Если бы я встретил тебя чуть раньше, я бы раньше узнал это тепло.

Мы, такие похожие, стремительно впитали друг друга, словно внезапный летний ливень. Разделяя общую боль, мы понимали тоску и страдание, которые порой мелькали в наших глазах. И пока сверстники соревновались, рассказывая, с кем и как далеко они зашли всего за пару дней знакомства, мы дорожили каждым случайным соприкосновением пальцев и трепетали от этого.

В то лето между нами всё время витал теплый воздух. Запах ветра, который менялся по мере того, как лето постепенно уходило, уступая место осени. В этом постоянно меняющемся пейзаже мы вместе чувствовали, как растут наши чувства, и становились друг для друга единственными в мире.

Но в то же время тревога постоянно грызла где-то в углу моего сердца. Имею ли я право быть счастливым? Я, человек, которым Хён Вон Джон помыкает во всех смыслах, словно собакой на поводке, — имею ли я вообще право впускать тебя в свое сердце?

***

— …Кажется, вы мне нравитесь, сонбэ.

Ворвавшись в мое личное пространство и источая тот же аромат, что и я, она сделала признание, и я просто не мог не коснуться этих губ. Хоть мне порой и казалось, что быть рядом с ней, такой прямой и чистой, в отличие от меня, — это преступление, в конце концов, отбросив всё, я захотел, чтобы она стала моей.

В нашем поцелуе скрывались десятки моих признаний.

И ты мне.

Ты мне тоже.

Ты мне тоже нравишься.

Нравилась.

Задолго до того, как ты впустила меня в свои глаза и свое сердце.

Ее чувства длились от силы пару месяцев, но моя безответная любовь — целый год.

— Я слаб только перед тобой.

И это была чистая правда. Если бы она попросила, я мог бы стать слабым в чем угодно. Перед ней я просто не мог иначе.

***

 

Это было вскоре после того, как мы признались друг другу в своих чувствах.

— Пропустить столько голов во втором тайме. Это вообще нормально? А-а-а.

— Судя по форме, в этом году им чемпионство не светит.

— Я вообще выключил на середине.

Возвращаясь в класс после обеда и обсуждая с парнями ночной матч зарубежной футбольной лиги, я совершенно случайно услышал это имя.

— …Не, ну блядь. Она тупо игнорит сообщения. Если с незнакомого номера пишешь — вообще не читает.

— Я как-то хотел подойти заговорить, а она просто поздоровалась и ушла.

— Ага. Я тоже хотел как-то ее подцепить, а там какой-то здоровенный тип, похожий на охранника, подошел и заблокировал.

— Говорили же, что Хан Са Юль строит из себя принцессу, походу, правда. Вау, пиздец. С ней даже словом перекинуться — та еще задачка.

Это была компания парней из нашей параллели, известных своим дрянным поведением. Я просто прошел мимо, но от их запаха сигарет к горлу подступила тошнота. И Хи Вон, наблюдавший за моим лицом, осторожно заговорил:

— Эти ублюдки вроде на спор поспорили. Типа, кто первым достанет номер этой второкурсницы и получит от нее ответ, забирает сотню косарей. Что-то в этом роде.

— …А.

Когда я вспомнил, что в тот день, когда Хан Са Юль приходила ко мне домой, именно эти ублюдки так жалко и навязчиво ей писали, я, наоборот, странно успокоился. Вспомнив ее растерянное лицо, я слегка усмехнулся.

Тем же вечером, когда ко мне в квартиру впервые за долгое время зашел секретарь Юн, чтобы проверить, как у меня дела, я начал разговор, примерно предполагая, что произойдет дальше.

— Секретарь Юн.

— Да, молодой господин.

— …У меня в школе возникли кое-какие проблемы.

При этих словах секретарь Юн побледнел и тут же подошел ближе.

— Проблемы?

Поскольку до этого я вел исключительно примерную и правильную жизнь, было естественно, что он заподозрил худшее. Я спокойно улыбнулся и задрал футболку на торсе.

— …Это, это сейчас…

Лицо секретаря Юна, увидевшего багрово-синие синяки, которые всё еще оставались на моем теле, окаменело.

Они не знают, что та женщина продолжает избивать меня каждый раз, когда мы видимся, даже после того, как нас почти изолировали друг от друга. И не должны были знать. Тот факт, что я и госпожа Ким тщательно скрывали это, теперь должен был стать моим весьма эффективным оружием. Глядя на секретаря Юна, который в панике не знал, что делать, я спросил:

— Вы можете решить это тихо?

Бывают моменты, когда то, что не является правдой, должно стать ею.

И, как правило, это правило работало безупречно, когда подкреплялось властью и деньгами имущих. И я решил с радостью использовать всё это.

В конце концов, убрать пару раздражающих кусков мусора ради комфортной учебной атмосферы — в какой-то степени благое дело.

После этого я, втайне от Хан Са Юль, шаг за шагом избавлялся от этого мусора. Хоть меня и трясло от отвращения к самому себе за то, что я уподобился человеку, которого ненавидел больше всего на свете, я просто не мог подавить в себе собственническое желание обладать этой девушкой целиком и полностью.

Настолько отвратительной, невыносимой и обжигающе горячей была моя первая любовь.

***

Мрак внутри нас может быть разбавлен другим человеком, но с такой же скоростью этот мрак может передаться и ему. И человек, носящий эту тьму, ничего не может с этим поделать.

В тот день, когда та женщина разорвала ладонь Хан Са Юль, внутри меня тоже что-то разорвалось. Это была не просто случайность, это было жестокое наказание за мою жадность. Казалось, эта девушка заразилась моей тьмой.

Посмотри, что стало с этой девочкой из-за того, что ты, погрязший в этой грязи, посмел приблизиться к ней.

Казалось, невидимый судья шепчет мне это прямо в ухо.

Хан Са Юль, которая, не заботясь о своей ране, обнимала и утешала меня, говоря, что не хочет, чтобы мне было больно, была невыносимо прекрасной, трогательной и… мне было до боли жаль ее. Шрам, который останется навсегда, пусть и побледнеет со временем, уже разрывал мне сердце.

— Сонбэ, я правда в порядке…

— Угу. Иди домой.

С трудом улыбнувшись и ласково похлопав ее по плечу, я увидел, как она, видимо, немного успокоившись, помахала мне и зашла в дом.

По дороге назад, после того как я ее проводил, мне позвонил Хён Вон Джон.

— Я пришлю водителя Кима, немедленно садись в машину и дуй домой.

— …

Сказав это тоном, не терпящим возражений, он сбросил вызов.

— Ха-а-а…

К горлу снова подкатила тошнота.

Когда я вошел в кабинет, Хён Вон Джон стоял ко мне спиной, глядя в окно. Секретарь Юн доложил о моем прибытии, но он молчал до тех пор, пока я не подошел ближе, а затем внезапно, словно читая стихи, процедил низким голосом:

— Впредь в больницу ни ногой.

Это была не просьба, а приказ.

— …Вы предлагаете мне вообще туда не ходить?

В ответ на мои слова Хён Вон Джон, словно не считая нужным стыдиться, начал нести какую-то чушь, о которой я даже не спрашивал.

— Я тут пару раз наведался к девкам подороже, чтобы ублажить прокурора Юна и председателя Кана… и одна назойливая моська унюхала след.

— …

Опять за старое — таскался по борделям и, видимо, крупно влип, попавшись на глаза настырному репортеру. Скорее всего, это грязный хвост, присланный оппозицией политика, с которым Хён Вон Джон поддерживал тесные связи.

— Похоже, они неплохо заплатили и выудили информацию. И эта сука, как назло, залегла на дно.

Говорить сыну-подростку, что он продавал женщин ради укрепления доверительных отношений, с таким спокойным лицом… Действительно, подонки не бывают подонками в чем-то одном.

Что вообще та женщина так любила в этом мужчине? Если бы она увидела эту безжалостную хладнокровность человека, который приказывает сыну, которого она носила в утробе больше девяти месяцев, бросить родную мать, у нее бы хоть немного убавилось к нему чувств?

— Свой сыновний долг ты выполнил с лихвой. Я и сам могу нанять людей, чтобы они присматривали за ней.

— Я и так соблюдаю все меры предосторожности, когда прихожу туда, к чему так…

— К тебе тоже приставили репортера.

Наконец Хён Вон Джон перешел к сути дела, тяжело потирая лицо. Услышав это неожиданное заявление, я слегка нахмурился и посмотрел на него, но его лицо выражало лишь безответственное: «Ну, так уж вышло». Это было просто смешно.

— Похоже, они собираются перетряхнуть всех, с кем я контактировал последние месяцы. А тех, кто сомневается в том, что ты мой племянник, и без того хватало.

— …И что?

— Если всплывет, что ты шастаешь в эту больницу, и это выплывет наружу, дело не только в том, что я опозорюсь. Твоей матери будут перемывать кости все кому не лень. Тебе всё равно?

— …

Это было невероятно подло. Поняв, что уговоры не сработают, он начал заходить с другой стороны: мол, из-за моих действий вскроется прошлое той женщины, и ее разорвут на куски всем миром — и меня это устраивает? Хён Вон Джон был мастером в таких угрозах.

И почему я тогда ничего не ответил? Я до сих пор не знаю, что именно я тогда чувствовал. Было ли это чувство вины перед той женщиной, чье время сломалось из-за меня, была ли это жалкая кроха сыновней любви, или просто сочувствие? А может, всё вместе.

В итоге мы сошлись на том, что я перестану ездить в больницу до окончания старшей школы. Я поставил условие, что он, как и я, будет хотя бы раз в неделю выводить эту женщину на прогулку. И хотя его поспешное согласие не внушало доверия, я подумал, что если у него осталась хоть капля былой привязанности, то он хотя бы это сделает.

И вот настал день, когда я пришел попрощаться с той женщиной, не зная, когда мы увидимся снова.

— Радуйся. Я больше сюда не приду. Тебе больше не придется злиться, глядя на мое лицо.

— …

Ее пустой взгляд, всё это время устремленный в окно, медленно повернулся ко мне. В кои-то веки в ее глазах, уставившихся на меня, промелькнула искра жизни, и ее пересохшие губы разомкнулись.

— Почему не придешь?

— Я не говорю, что совсем не приду, приду потом.

— Почему?

— Я же в выпускном классе. Надо готовиться к поступлению.

Это была жалкая отговорка. Та женщина, посмотрев на мою пустую улыбку, вдруг заметила что-то и суетливо сползла с кровати. Я в замешательстве наблюдал за ней, а она вдруг упала на колени.

— П-простите. Я больше так не буду. Не забирайте его.

Мое лицо окаменело. Женщина вцепилась в штанину моей школьной формы и начала умолять. В голове снова пронесся тот отчаянный, душераздирающий крик, который я слышал в детстве, когда машина Хён Вон Джона увозила меня из квартиры, где мы жили вдвоем.

— Я виновата… Это я виновата… Не забирайте Си Джуна. А?

Я даже не подумал оттолкнуть руки, вцепившиеся в меня, и лишь тяжело вздохнул. Я совершенно не мог ее понять. Она могла вести себя хуже чужого человека, смотреть на меня как на врага, но когда она смотрела на меня такими полными слез, тоскливыми глазами, я просто не мог отвернуться. В такие моменты я ненавидел самого себя.

С холодным лицом оторвав от себя руки, вцепившиеся в штанину, я сухо попрощался.

— Я пойду. Слушайся врачей. Пока я не вернусь.

— У-у… у, у-у-у!

Женщина, снова не в силах справиться с гневом, начала бить себя в грудь.

— Я умру. Я умру! Если, если ты уйдешь, я умру!

Опять за старое. Неужели ей не надоело каждый раз грозиться смертью? В тот день всё это дико раздражало меня, и в голове словно что-то щелкнуло.

Перед глазами промелькнула разорванная ладонь Хан Са Юль. Тот единственный человек, который давал мне дышать, тоже… если бы не эта женщина…

— Умереть-то хоть сможешь?

— …У-у, у… Ублюдок. Сволочь.

— Хочешь умереть — умирай.

— У-у-у-у!

— Всё равно же кишка тонка.

Мой рот источал яд.

Я грубо вырвался из ее рук и сразу же вышел из больницы. Мне казалось, что за спиной меня преследует ее отчаянный, пронзительный крик. Массируя пульсирующие виски, я как раз переходил дорогу, когда…

— А-а-а-а! Боже! Кто-нибудь, поймайте ее! Вон там!

Позади меня поднялась суматоха. Чей-то пронзительный женский крик резанул по ушам как ножом. Леденящее предчувствие скользнуло по затылку. Кончики пальцев начали холодеть. Словно с онемевшей шеей, я медленно обернулся.

Медсестры с перепуганными лицами бежали за кем-то. Одна из них так спешила, что даже потеряла туфлю.

Этого не может быть. Так не должно быть. Но эта женщина бежала прямо через проспект.

Но почему…

Я застыл, задаваясь этим вопросом, словно мои ноги приросли к земле. В этот момент огромный грузовик, мчавшийся по дороге, резко затормозил, но его скорость была слишком велика. В следующее мгновение тонкое, как бумага, тело этой женщины взмыло в воздух.

По сравнению с громадным грузовиком она была слишком маленькой и хрупкой.

Она взлетела в воздух, а затем с жутким звуком рухнула на асфальт. Это выглядело как замедленная съемка.