Контент удален!

— Мерзавец…

Адель, надув губы, лежала на кровати, как труп, и бормотала.

Но в пустой спальне, где она была одна, ответа не было. На мгновение её охватило раздражение, но поделать ничего было нельзя. В толстой чужеродной массе, свёрнутой, как комок ваты, не было даже сил пошевелить пальцем.

То, что сделал Алехандро прошлой ночью, было невыносимо жестоко.

Она думала, что он избегает И Ёрим, не желая даже кончиками пальцев коснуться её, но какая перемена в душе произошла — он вылизал Адель до самых костей. Выставив свой огромный член в угрожающем виде, он заявил, что это лишь физиологическая реакция, и что он не собирается прижиматься животами, и заставил Адель проделывать всевозможные постыдные вещи, пока её не начало мутить.

То, что он заставил её раздеться самой, было только началом. Ей казалось, что она умрёт от стыда, раздвигая ноги перед лицом герцога, но в его присутствии, в полном облачении, Адель должна была всё время оставаться обнажённой. В таком виде, по его требованию, она должна была сама мять грудь, неуклюже ласкать смоченный его слюной сосок и в конце концов умолять, чтобы он пососал её грудь.

Он приник к её груди и яростно сосал, словно из неё могло пойти молоко. Этого, видимо, было мало — он оставил столько красных следов возле груди, словно она носила бельё, и продолжал искать и сосать. При этом он не переставал смотреть на Адель горячим взглядом. Его глаза, словно колеблемые чёрным пламенем, жадно следили за её покрасневшим лицом, словно не желая упустить даже малейшую реакцию — дрожь её ресниц.

И всё же, если бы он остановился на этом, она не была бы на грани смерти.

Он — Квон Гихон, получивший имя Алехандро Калан, — неизвестно где научившийся таким низменным вещам, уложил Адель и, взобравшись на неё, принялся играть с её распухшими сосками головкой размером с детский кулак. Он не только давил и тёр — он бил по ним концом ствола так, что вся грудь колыхалась.

За всё время, что они бесчисленно сплетались телами под именем Адель, она думала, что испробовала с ним всё возможное. Но это было совсем не так. Он был на пике разнообразной извращённости.

Так он довёл тело Адель до исступления — и даже после этого не вонзился в неё. Снова, словно того, что он делал с ней, было недостаточно, он приказал: «Вызови у меня это желание», — и заставил её самой взяться за постыдное место и раздвинуть его. Даже если она говорила, что не сделает этого даже под страхом смерти, возбуждённое тело само себя доводило до исступления, и Адель не могла ему отказать.

Она не могла сопротивляться удовольствию, которое обеляло мозг и парализовало разум.

В конце концов, Адель сама стала умолять его вставить его член. Алехандро не позволял ей прикрыть лицо от стыда, не давал закрыть глаза, не давал сдержать стоны. Адель должна была показать ему все те непристойные выражения, которые не хотела показывать никому.

«Что в этом такого?!»

Оттого что они постоянно были вместе, она и сама, казалось, становилась зверем. Как будто познала сладострастие — хотела выпросить его семя и желала, чтобы он излил его внутрь.

Похоже, великий герцог Калан решил мучить её новым способом. Иначе разве можно было бы так постоянно думать о нём?

Она и представить не могла, что будет подвергнута такой постыдной мести. Не в силах сдержать обиду, Адель затылком застучала по подушке.

Но гудела только её голова. Когда тело истощено, как сейчас, бесполезная трата энергии — непозволительная роскошь. Адель с трудом поднялась и съела простую тапас, которую Алехандро приготовил и оставил для неё.

После этого дни потекли почти так же, как и раньше.

Как и после того, как она упала в озеро Селесте, заболела и очнулась, — ничего не делая и лениво проводя время.

Вообще-то Адель с самого начала не собиралась этого делать. Сначала, в замке Карин, где у людей ужасный глаз на красоту, она терпеть не могла, когда с ней обращались как с наложницей, и пыталась выполнять обязанности служанки. Но это было невозможно. Потому что она не могла выйти из спальни.

«У тебя нет одежды?»

На первый взгляд это может показаться абсурдным, но это была очень важная причина. Как выйти из спальни, когда нечего надеть? Чтобы встретиться с Хуаной, нужно пройти мимо выстроившихся в коридоре охранников, и как бы мало они ни обращали на неё внимания, показаться им голой было нельзя.

Адель официально пожаловалась на эту проблему Алехандро, который каждый день без пропусков приносил ей три приёма пищи.

— Эй, дай мне одежду.

По её меркам, это была вежливая просьба. Конечно, ответ был не менее нормальным.

— Зачем?

Адель, ошеломлённая, на мгновение потеряла дар речи, а затем переспросила с недоумением:

— Что значит «зачем»? Это же очевидно. Как жить без одежды?

— По-моему, ты неплохо живёшь.

— Что?! Что значит «неплохо», я?!

Вместо ответа Алехандро нежно погладил её впалый пупок. Раздражённая Адель выгнула поясницу, но это дало обратный эффект. Этот чертовски сильный тип сам притянул её за талию, и она уже давно сидела у него на бедре.

Он раздел Адель догола и заставлял её сидеть на своём твёрдом бедре во время каждой трапезы. Она говорила, что скорее умрёт, чем согласится, натягивала на себя одеяло и умоляла просто дать ей поесть, но он всё равно уговаривал её всякими словами и заставлял открывать рот в его объятиях. А тем временем Алехандро запускал руку под это жалкое одеяло и бесстыдно гладил её бледную кожу.

Для Адель это было абсурдом. Она была той, кто из-за колдовства наследного принца не могла без него обойтись, — так зачем же так тискать её, словно он умрёт, если они хоть на миг разлучатся?

— Ты что, не видишь, что творится? Что в этом хорошего, ы-ы…

Когда она так сопротивлялась, он закрывал ей рот губами, и она ничего не могла сделать. Кончик языка, словно дразня, проникал между губ, а он тем временем незаметно касался сосков, которые, стоило их так часто трогать, набухли и вставали дыбом от одного лишь прикосновения.

Этот тип, который не особо любил сладкое, искусно высасывал язык Адель после того, как она съела целый торт с фруктами. Чмок, чмок. Когда он оставлял засосы на её тонкой шее, от которых шёл щекотный звук, её охватывала странная истома, и она забывала, что собиралась выяснить.

В результате она до сих пор не получила даже одной пары жёсткой, потрёпанной формы служанки. Адель, нелепым образом, оказалась заперта в спальне великого герцога.

«В этот раз я обязательно получу её!»

Адель, по привычке лежавшая в объятиях Алехандро с открытым ртом, словно очнулась, сжала губы и отвернулась.

— А, надо поесть.

— Не хочу.

— Почему, невкусно? Дать что-нибудь другое?

Как же, свежий стейк из лосося нарезан идеальными кусочками.

Адель резко обернулась к нему и выпрямила спину. Правда, поскольку она сидела у него на бедре, это означало лишь то, что она сидит к нему лицом вплотную. Но всё же она постаралась придать лицу решительное выражение.

— Дай мне одежду. Почему не даёшь?

— Зачем тебе надевать? Неудобно же.

— Ты… с ума сошёл? Ты сам её носишь!

— Тогда мне тоже раздеться?

Он расстегнул верхнюю пуговицу воротника, доходившего до подбородка, словно говорил серьёзно. Адель нахмурилась и ответила:

— Не говори ерунды, просто дай. Любую, всё равно.

Это была её ошибка. Надо было сказать не «любую», а точно — «нормальную одежду».

В ту ночь Алехандро принёс тонкое платье, целиком состоящее из белого кружева.

Короткое, с длинными рукавами, закрывавшими даже тыльную сторону ладони, — это платье явно не было обычным для империи. Оно прилипало к телу Адель, словно сшитое по мерке, и при этом, бессмысленно закрывая кисти рук, было создано так, чтобы выставлять напоказ всё, что должно было быть скрыто.

С первого взгляда было видно: глубокий вырез на груди, а длина такая, что стоило сделать шаг — и будет видно ниже бёдер. Алехандро с невозмутимым лицом протянул его ей, словно делая одолжение.

— Надень.

Она молча уставилась на него, и он, казалось, готов был забрать платье обратно. Делать нечего — Адель, ворочаясь под одеялом, высунула руку и выхватила платье.

Ночь была тускло освещена луной. В этом слабом свете, обнажая бледную спину, Адель повернулась к нему спиной и примерила платье.

Платье, надетое на голое тело без белья, не выполняло даже функций нижнего белья. Вырез на груди открывал плечи, и стоило чуть расслабиться — соски стали бы видны. Едва держась на её пышной груди, оно плотно прилипало и обрисовывало торчащие бугорки сосков.

К тому же, когда она его надела, длина оказалась гораздо короче, чем она думала. Для удобства, если не считать формы служанки, доходящей до середины икр, у платьев обычно подол свободно ниспадает, — а это выставляло напоказ всё, что ниже ягодиц.

Если она тянула подол вниз, чтобы прикрыться, казалось, что соски вот-вот выскочат. Если оставляла как есть — стоило повернуться, и становилась видна расщелина без единого волоска. Алехандро, не знающий стыда, придвинул стул, сел и, скрестив ноги, надменно наблюдал, словно зритель. Он подпёр подбородок рукой и спросил, словно ему было скучно:

— Ещё нет? Похоже, ты уже оделась.

— И… это всё?

— Ага. Ты же просила одежду.

Он был настолько бесстыден, что она чуть не пропустила это мимо ушей. Хотелось возмутиться: «Разве это одежда?» — но её положение было слишком жалким. Они были в разлуке десять лет, но, судя по её «большим данным» наблюдений за ним, он явно что-то затаил.

Значит, сейчас он нарочно вредничает. Чтобы хоть немного его задобрить и получить ещё одну вещь, нужно было как-то развязать этот узел.

Адель нерешительно, медленно повернулась к нему. Одной рукой придерживая подол, другой прикрывая грудь, готовую вывалиться из платья.

— …Кажется, коротковато.

Хотя свечи в спальне горели неярко, взгляд, устремлённый на неё, заставлял всё тело пылать. Она украдкой отвела взгляд и приблизилась, но Алехандро молчал. Лучше бы он усмехнулся и назвал её смешной — но он без единого слова смотрел на неё в упор, и во рту пересохло. Адель, скрывая смущение, раздражённо фыркнула:

— Ты же сам сказал надеть!

— …

— Эй, одежда, которую ты дал, изначально была странной! Она не по размеру — вот в чём дело! Дал бы обычную!

— …

— Ну скажи хоть что-нибудь, не делай из человека идиота…

Её план — разрядить обстановку и получить нормальную одежду — полностью провалился. Смущённая молчанием Алехандро вдвойне, Адель, не сдержав обиды, пыхтя, ударила кулаком ему в плечо.

Но больно было только её руке. Рука, ударившая не то плечо, не то стальной прут, онемела. Стон вырвался сам собой. Пока Адель, морщась, дула на онемевшую руку, Алехандро пробормотал пониженным голосом:

— Вот именно. Зачем я это сделал?

«Неужели это так странно?»

Нет, кто бы стал такое дарить? Обиженная Адель отвернулась от него. И только собралась снова нырнуть под одеяло, как сильная рука схватила её сзади и притянула.

— Ых… что вдруг?