После пробежки было уже довольно поздно.
— Чем хотите заняться, когда закончится пересмотр дела? Уже думали?
Вопрос был неожиданным. Чон Ён на миг широко раскрыла глаза, а потом опустила их.
Об этом она не думала. Даже с тем, что прямо перед носом, непонятно, как быть, — где уж тут спокойно мечтать о будущем. Да и права у неё на это не было.
— Вы ведь, кажется, говорили, что были стажёркой. Хорошо поёте?
— Уже больше шести лет не пела, так что не знаю. Но любила.
Пение было её единственной надеждой. В средней школе она выступала на районных конкурсах песни и выигрывала карманные деньги, а если в школе был конкурс талантов, петь всегда выходила Чон Ён.
— Хотелось бы послушать.
Теперь, когда с пением у неё были связаны одни лишь горькие воспоминания, петь совсем не хотелось. Её пугало само это действие. К тому же голос у неё теперь, наверное, стал противным.
— Да ничего особенного. Нечего ждать.
— Почему же? Раз вас взяли в стажёрки, наверное, поёте лучше обычных людей?
На самом деле Чон Ён часто, нет, иногда…
В тюрьме она думала: может, её постигло такое несчастье за то, что она, не зная своего места, родилась с таким хорошим талантом? Не стань она стажёркой, ничего бы этого не случилось.
Если бы она училась, как все, поступила бы в университет, устроилась на работу. Завела бы друзей, встретила парня.
Может, сейчас она, как другие, тоже пришла бы в такое место в какую-нибудь годовщину с самым любимым человеком?
Не в уплату за чью-то жалость, а только потому, что они дороги друг другу.
Это были бесполезные «если бы», но ничего не поделаешь. Когда сидишь взаперти в тюрьме, где совсем нечего делать, остаётся лишь снова и снова прокручивать прошлое. Что пошло не так. Какой ошибки тогда нельзя было совершать.
Потому и говорили в шутку, что мошенники, попавшие за решётку, потом совершают преступления ещё изощрённее. Ведь они всё время сидят и пережёвывают, что было не так в их преступлении.
Да, если копнуть, всё пошло не так с того, что она стала стажёркой. Но ещё раньше было то, что у неё не было родителей. А если так рассуждать, то в итоге всегда выходит, что проблема в том, что она родилась.
Первым принесли заказанное вино. Официант рассказал о вине и налил в бокалы по половине красного.
— Вы тоже будете пить? А кто поведёт?
— Вызову трезвого водителя или секретаря.
— Бедный секретарь.
Чон Ён, как ни крути, сочувствовала скорее не богачу, а секретарю, живущему на зарплату. Хотя ей в её положении и на секретаря-то было не дотянуться. А значит, Пэк До Хон и вовсе обитал где-то в небесных сферах.
— Я ему за это хорошо плачу.
— Бесите…
Пэк До Хон хмыкнул и улыбнулся, мягко сощурив глаза. Эта улыбка, вдруг снова попавшая ей на глаза, показалась красивой. И длинные для мужчины ресницы. И светлый цвет глаз, и иссиня-чёрные волосы.
Всё, абсолютно всё, что было у Пэк До Хона, казалось ей прекрасным.
Неужели я уже пьяна?
Я ведь ещё даже вина не пила.
— Чокнемся?
— Давайте.
— Знаете, что такое клятва в персиковом саду 1?
1 Клятва в персиковом саду — эпизод классического китайского романа «Троецарствие»: три героя побратались, поклявшись быть верными друг другу до смерти.
Где-то я это слышала. Не то он над ней насмехался, не то — голос у Пэк До Хона звучал так беззаботно — и правда спрашивал, знает ли она, что это значит.
Чон Ён, прищурив острые глаза, молча сверлила Пэк До Хона взглядом.
— Слышала.
— Это значит, что люди с общей целью объединяют силы.
— А на экзамене такое будет?
— Ха-ха. Наверное, нет.
Пэк До Хон от души рассмеялся. Чон Ён разозлилась ещё сильнее. Он что, издевается, что я необразованная?
— У нас с вами, Чон Ён, общая цель, вот я и предлагаю объединить силы. И не предавать друг друга.
Глаза Пэк До Хона обратились к Чон Ён. Чон Ён невольно сглотнула.
— Чокнемся?
Не дожидаясь, пока Чон Ён ответит, Пэк До Хон тут же стукнул своим бокалом о её бокал. Стекло звонко звякнуло.
Чон Ён нахмурилась и беспомощно уставилась на белоснежную скатерть. Встретиться взглядом с ясными глазами Пэк До Хона она никак не могла.
Вина за этот грех, который ей за всю жизнь не искупить, под желанием жить всегда была готова взорваться, как вулкан на грани извержения.
* * *
До Хон откинул голову на спинку заднего сиденья и обернулся на Чон Ён.
Чон Ён что-то напевала. Говорила, что петь не будет, а захмелев, мурлыкала вовсю. От вина голос у неё сел, и что за песня, было не разобрать, но напев звучал довольно приятно.
Увидев, что в вине одиннадцать градусов, она расхорохорилась и выпила почти целую бутылку в одиночку, а едва села в машину, совсем раскисла.
Даже в темноте было видно, как раскраснелось у неё лицо.
Теперь она болтала без умолку о том, о чём её даже не спрашивали.
— Слушайте. Знаете, кто это такие?
Там, куда показала Чон Ён, висел огромный рекламный щит с какой-то женской айдол-группой. Певцами и шоу-бизнесом До Хон вообще не интересовался, так что знать, кто это, не мог. Да и не хотел.
Безразличный взгляд До Хона тут же вернулся обратно. Ему хотелось только одного — поскорее отделаться от этой женщины, от которой рядом с ним несло перегаром.
— Я чуть было не попала вон в ту группу.
Вообще-то эти слова Чон Ён и в тюрьме твердила как заклинание.
Может, потому, что это была единственная гордость её ничем не примечательной жизни. Как ни пыталась она наконец это забыть, не забывалось.
Потеряй она выигрышный лотерейный билет — наверное, вспоминала бы его и на смертном одре.
Эти слова так въелись ей в язык, что вылетали от малейшего толчка, и даже пьяная Чон Ён ничего другого сказать не могла. Да ещё и по дороге домой эти девушки, как назло, красовались на экране. Как ни пытайся сдержаться, хвастовство вырывалось, как чих, и ничего с этим было не поделать.
— Вот как.
До Хон ответил со скучающим видом. Нянчиться с пьяными у него склонности не было, а прошлое Ча Чон Ён интересовало его ни на грош.
— Тогда, знаете. Ха. Какой-то ублюдок-инвестор… А, там тогда был и Пэк Тхэ Джин. Этот гад-инвестор вот сюда меня так и пощупал.
Невнятно бормоча, Чон Ён взяла руку До Хона и шлёпнула её себе на бедро. До Хон чуть нахмурился и холодно убрал руку.
Этим, что ли, соблазнять собралась?
— Лысый охренеть как, и пузо… У него, наверное, дочка моя ровесница была. А сел близко — изо рта воняло. И волосы из носа не подстрижены.
Чон Ён было всё равно, убрал Пэк До Хон руку или нет. Влажным от слёз голосом она бормотала, не заботясь, слушает её кто-нибудь или нет. Будто хоть так нужно было выплеснуть скопившуюся в груди горечь.
До Хон, подавив вздох, молча слушал пьяную болтовню. Не то чтобы слушал — она просто доносилась. Не затыкать же уши всю дорогу до дома.
— Включить вам радио, господин вице-президент? — заметив его раздражение, осторожно спросил управляющий Пак.
— Не нужно.
Тогда неприятных звуков будет вдвое больше. До Хон откинул волосы назад и уставился в окно.
Почему я вообще позволяю себя втягивать в эту игру?
Почему?
Чтобы посмотреть, как далеко она зайдёт?
Потому что будет некстати, если Ча Чон Ён почует неладное и сбежит?
Но ни одна из возможных причин его толком не удовлетворяла.
Настроение понемногу портилось. Пожалуй, лучше было бы найти какой-нибудь загородный дом в глуши и запереть её там. Он хотел держать её на глазах, потому что неизвестно, куда дотянутся руки Пэк Тхэ Джина, но теперь, если подумать, ему это не нравилось.
Эта глупая, прямолинейная, простая Ча Чон Ён выставляла свои мысли напоказ, и эта её чистота была ему неприятна.
— А знаете. Может, надо было просто стерпеть?
Он сдерживал раздражение, похожее на злость, когда Ча Чон Ён вдруг пробормотала севшим голосом:
— Если бы тогда стерпела, тоже была бы сейчас там.
Пэк До Хон посмотрел на неё взглядом, полным презрения. Решила вызвать жалость чрезмерным самобичеванием?
— Подумаешь, одна ночь, и всё. Да?
— Чон Ён…
— А я не стерпела, выбежала и подружилась с Пэк Тхэ Джином…
Чон Ён прислонилась головой к окну, и на её макушку лёг синий лунный свет. Это было горькое нытьё, но поддерживать его и сочувствовать До Хон не собирался вовсе.
Пьяно бормочущая Ча Чон Ён рассеянно смотрела перед собой. Но До Хон увидел. Её белые щёки были сплошь мокрыми от слёз.
Жалкая, несчастная, как мокрый под дождём мышонок.
Как же эта малышка выдержала свою до уродства запутанную жизнь? На миг он даже и правда ощутил такую жалость.
— Вот и дошла до жизни такой.
До Хон не мог оторвать глаз от её лица, на которое лёг лунный свет.
Так вот что значит быть околдованным? Как рыбаки, увидевшие тёмной ночью вынырнувшую в белом лунном свете сирену, — его взгляд сам собой остановился на прекрасном чудовище.
Сирена завораживала рыбаков прекрасным голосом, а Ча Чон Ён заворожила меня слезами?
Рыбаков наверняка десятки раз предупреждали: голос сирены — зов чудовища, которое их заманивает, и слушать его нельзя.
И я тоже знаю, что поддаваться неумелой игре Ча Чон Ён нельзя.
— Чеболь со мной дружить захотел — вот мне и было как-то в диковинку. Будто я что-то из себя представляю.
Чон Ён даже не думала вытирать слёзы. Они собирались на её узком подбородке и капали одна за другой. Сквозь стиснутые зубы прорывались горькие всхлипы.
— Так что суть того, что я хочу сказать…
— …
— Человек должен знать своё место.
Шмыгнув носом, Чон Ён наконец вытерла слёзы тыльной стороной ладони. А потом повернулась к До Хону и глупо улыбнулась.
Будто очнувшись от наваждения, До Хон крепко зажмурился.
— Хорошо вам, господин вице-президент.
— Мне?
— Вам своё место знать не нужно.
Знать своё место — это, пожалуй, он слышал даже чаще, чем Ча Чон Ён. Человек по имени Пэк Ин Чхоль, сотворивший его, только это и твердил. «Знай своё место. Ты родился ради брата».
Он слышал это столько раз, что давно оскомину набило.
Не подозревая, что перевернула ему всё нутро, Ча Чон Ён так и уснула. На её веках и щеках ещё оставались дорожки слёз.